— Нормально, — сказал он. И это было первое слово, которое «мой» сын сказал мне в этой жизни. «Нормально» — универсальный подростковый щит, за которым может скрываться что угодно: от «всё отлично» до «меня избили за школой и я курю с пятого класса». В 2024-м я бы погуглил «как разговаривать с трудным подростком». В 1978-м — гугла нет. Есть только я, моя интуиция и понимание, что давить нельзя. Ни в коем случае. Этот парень привык к давлению. Ещё одна порция — и он закроется окончательно.

— Катюшка мне сказала — ты приёмник починил? «Океан»?

Ещё одна вспышка удивления. Быстрая, как зарница — и погасла.

— Ну… да. С Генкой. Там конденсатор полетел, мы перепаяли. — Пауза. — Откуда ты знаешь?

— Мать рассказала.

— А… — он переступил с ноги на ногу. — Ну да. Мам всё рассказывает.

— Молодец, — сказал я. И сказал искренне — не из тактики, не из педагогического расчёта, а потому что реально: паять в четырнадцать лет, без ютуба, без форумов, без схем из интернета — это не «молодец», это талант. В 2024-м этот парень стал бы инженером, программистом, CTO какого-нибудь стартапа. Здесь — починит «Океан» и пойдёт бить окна в совхозном саду, потому что некуда больше.

Мишка посмотрел на меня. Долго. Не верил. «Молодец» от отца — видимо, событие из ряда вон выходящее. Может быть, первое за несколько лет.

— Ладно, — сказал он. И ушёл в угол палаты, сел на стул, достал из кармана что-то — маленькую деталь, транзистор или конденсатор, — и начал крутить в пальцах. Не от нервности — от привычки. Руки у него не могли быть пустыми.

Катя всё ещё сидела у меня на коленях. Не собиралась уходить. Рассказывала про школу — быстро, захлёбываясь, перескакивая с темы на тему: учительница Тамара Николаевна задала стихотворение наизусть, а Катя уже выучила, потому что стихотворение про зиму, а она любит зиму, а ещё она написала своё стихотворение, про кота, хочу ли я послушать? Хочу? Правда-правда? Вот: «У нас на крыльце живёт рыжий кот, он ловит мышей и мурлычет. Он добрый и тёплый, как мамин компот, когда его гладишь — он тычет.»

— Тычет? — переспросил я.

— Носом! Он носом тычет, когда его гладишь! Это такое слово — «тычет». Тамара Николаевна сказала, что «тычет» — это нелитературно, но мне нравится.

— Мне тоже нравится, — сказал я. И не соврал.

Валентина сидела на соседней кровати (Матвеич деликатно ушёл «на процедуры», хотя процедур у него не было — просто понял, что семья) и смотрела на нас. На меня — с Катей на коленях, Мишку — в углу с транзистором. Смотрела — и на лице её было выражение, которое я не мог прочитать полностью. Надежда — да. Осторожность — да. Но что-то ещё. Может быть — удивление. Потому что «прежний» Дорохов, судя по всему, не сажал Катю на колени, не слушал стихи про кота и не говорил Мишке «молодец» за починенный приёмник. «Прежний» Дорохов делал что-то другое. Или — не делал ничего.

Я подумал: мне нужно быть осторожным. Нельзя измениться слишком резко — заподозрят. Но и нельзя вести себя как «прежний» — потому что «прежний» убивал и себя, и этих людей. Нужна золотая середина: «оклемался после удара, стал другим — бывает». Так бывает? Бывает. Люди меняются после инфарктов, инсультов, клинической смерти — об этом и в 2024-м знают, и в 1978-м наверняка слышали. Доктор Герасимов — подтвердит. Клава — растрезвонит. Деревня — поговорит и примет. Лишь бы не перегнуть.

— Валь, — сказал я, когда Катя наконец слезла с колен и побежала к Мишке («Мишка, Мишка, а покажи, что у тебя! А что это? А для чего?» — «Отстань, мелкая» — но беззлобно). — Расскажи мне про колхоз. Что там сейчас — без меня.

Она помолчала. Крутила кольцо на пальце — привычка, я уже заметил.

— Кузьмич держит, — сказала она. — Он хоть и не твой зам — но мужики его слушают. Планёрки проводит, распоряжения даёт. Нина Степановна… — она замялась.

— Что Нина?

— Нина звонила в район. Сухорукову. Сказала — «председатель недееспособен, нужно решать вопрос о замещении».

Ага. Вот и первый ход. Парторг Нина Степановна — не теряет времени. Председатель в больнице — значит, можно двигать фигуры. «Вопрос о замещении» — это на советском языке означает: «давайте назначим и.о., а потом — глядишь — и.о. станет о.». Чистый корпоративный рейдерский захват, только в колхозном исполнении. В 2024-м я бы подал в суд. Здесь — суд не поможет. Здесь — партия решает. А парторг — это партия на местном уровне.

— И что Сухоруков? — спросил я спокойно. Внутри — спокойно не было. Но виду подавать нельзя.

— Сухоруков сказал — подождём. Посмотрим, как председатель. Если не вернётся к декабрю — решим.

К декабрю. Три недели. Значит, мне нужно вернуться в строй максимум через неделю. Не «выздороветь» — этого не требуется. Требуется — появиться. Показать, что жив, функционирует, руководит. Остальное — потом.

— Я вернусь на следующей неделе, — сказал я.

Валентина посмотрела на меня.

— Доктор сказал — минимум две недели в больнице. А то и три.

— Герасимов — хороший врач. Но решаю я. — Я осёкся. Это прозвучало как «прежний» Дорохов — жёсткий, безапелляционный, «я сказал — всё». Не то. — Прости. Я не так. Просто — если я не вернусь, Нина протолкнёт своего. И колхоз…

— Я знаю, — тихо сказала Валентина. — Я всё знаю, Паш. Я пятнадцать лет жена председателя. Я знаю, что такое Нина и что такое Сухоруков. — Она помолчала. — Ты только себя не угробь. Опять.

«Опять». В этом «опять» — пятнадцать лет. Пятнадцать лет, когда муж выбирал колхоз вместо здоровья, водку вместо семьи, работу вместо жизни. И она — ждала. И терпела. И предупреждала. И он — не слушал.

— Не угроблю, — сказал я. — Обещаю. На этот раз — по-настоящему.

Она не ответила. Только кольцо крутанула. Но не отвернулась — и это, видимо, было её версией «ладно, посмотрим».

Вечером, когда семья уехала (Катя — в слезах: «Папочка, я завтра приеду!» — «Катюш, завтра нельзя, послезавтра» — «Правда-правда?»), я лежал в темноте и подводил итоги дня.

Итого. Дети — живые, реальные, мои. Катя — солнечный ребёнок, которого невозможно не любить. Мишка — закрытый, настороженный, но не потерянный. Руки — золотые. Голова — работает. Нужен подход. Не педагогический — человеческий. Не «я знаю, как надо» — а «я хочу узнать, как ты хочешь». Это — на потом, когда выпишусь и будет время.

Нина Степановна — активная угроза. Пытается воспользоваться моим отсутствием. Классика: когда льва нет — шакалы делят добычу. Не злая — идейная, как расскажет мне потом кто-нибудь. Но идейные — хуже злых, потому что злых можно купить, а идейных — нет.

Сухоруков — ждёт. Декабрь — дедлайн. Если не вернусь — поставят кого-то другого. И «Рассвет» — будет не мой. А если не мой — то и спасать некого. Нет, так не пойдёт.

Тело — восстанавливается. Медленнее, чем хотелось бы, но — восстанавливается. Левая сторона лица — всё ещё немеет, но уже не так сильно. Ноги — ходят. Руки — работают. Голова — ясная. Давление — Герасимов мерит дважды в день, кряхтит, но хвалит: «Снижается. Если так пойдёт — на следующей неделе отпущу. Но — с условиями. Никакой водки. Никакого табака. Никакого нервного напряжения.»

Никакого нервного напряжения. Я — председатель колхоза в 1978 году, с парторгом, который точит ножи, с кладовщиком, который ворует, с бухгалтерией, которая рисует цифры, с техникой, которая разваливается, с женой, которая не верит, с сыном, который закрылся. И — никакого нервного напряжения.

Ладно, Иван Петрович. Я постараюсь.

На пятый день я начал ходить. Не по палате — по коридору. Клава сначала бегала за мной, потом — махнула рукой: «Ну, ходите, ходите, раз такой упрямый, только за перила держитесь!» Перила — деревянные, отполированные тысячами рук — шли вдоль всего коридора. Я ходил медленно, переставляя тяжёлые ноги в казённых тапочках, и разглядывал больницу.

Больница — одноэтажная, кирпичная, с длинным коридором и ответвлениями. Приёмное, терапия, хирургия, родильное — всё в одном здании. Персонал — врач Герасимов, фельдшер (не видел), три медсестры (Клава — старшая), санитарка, повариха. На весь район. На все сорок тысяч человек — один Герасимов с «Беломором» и стетоскопом. В 2024-м я бы сказал: «кадровый голод, критический уровень». Здесь — это норма. Так живут. Так лечатся. Так умирают.