— Сам — это правильно, — сказал он наконец. — Чужой спилит как дрова. А ты хоть постоишь над ней минуту.

Через стекло клуба было видно: у дальнего стола Тополев и Медведев пили чай; у окна Семихин что-то с жаром говорил Васину; в углу Стрельников и Тимофеев обменивались короткими фразами без улыбок.

— Ты сегодня хорошо говорил, — сказал Кузьмич, не отрывая глаз от межи. — Я кусок слышал, в дверях стоял. И Тимофеева твоего слышал.

— И как он тебе?

— Считающий.

Я повернул к нему голову.

— Откуда это слово у тебя?

— Своё. Я людей по лицу читаю, не по бумагам. Он из машины вышел — я по одному шагу понял: считающий. — Кузьмич усмехнулся куда-то в сторону. — Дымов, поди, то же сказал?

— То же самое.

— Ну вот. Значит, не я один с глазами. — Он наконец надел кепку, ровно, на затылок. — Иди, Палваслич. В столовой делегации, тебе там быть положено. А я ещё постою.

Я пошёл в сторону клуба.

В дверях обернулся. Кузьмич стоял на прежнем месте, кепку держа в руке, лицом к дальней меже. К берёзе.

Я открыл дверь и вошёл в столовую.

В столовой было шумно. Делегации обедали. На столах щи, гречка с курицей, компот; у Антонины за дальней дверью отдельное для президиума: пирог с грибами, который у Антонины с весны был визитной карточкой.

Я сел не за президиумный стол, а за наш, сетевой, у дальнего окна. Между Тополевым и Полыниным. Тополев пододвинул мне тарелку щей.

— Ешь, Дорохов, ты с утра не евши, я знаю. — Он подождал, пока я возьму ложку. — А говорил ты сегодня так, что я половину своих болячек в твоём докладе узнал. Про сводку с опозданием на день — это ты будто в меня целил. У меня цифры на три дня позже сходятся, я-то думал, так у всех.

— Не у всех. И это лечится.

— Вижу, что лечится. — Он не сразу продолжил, потом понизил голос. — Дорохов. Вот этот новый, Тимофеев. Он чей?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Пока ничей. Свободный. Считающий.

Тополев это услышал. Соглашаться вслух не стал, но щи доедал уже медленнее.

Мы доели. К президиумному столу я подходил один раз — пожать руку минсельхозовским перед отъездом. Стрельников и Семихин уехали около половины третьего, минсельхозовские в три, Тимофеев в половине четвёртого: у него было ещё дело в районе. Дымов уехал с делегациями.

К пяти зал был пуст. Кроме своих.

Зинаида Фёдоровна собрала бумаги. Антонина закрыла столовую. Артур и Бэла уехали к себе, в дом тёти Маруси. Кузьмич ушёл с площади ещё раньше, когда я был в столовой; я его не догнал.

Я остался в правлении один.

Лампа в моём кабинете не горела; я её сегодня не зажигал. На столе — экземпляр речи и блокнот.

Открыл блокнот. Не речевой, а свой.

Записал на новой странице — карандашом, тем же средним нажимом:

20 сентября, суббота. Семинар прошёл. Тимофеев — на этой неделе. Берёза — пилить.

Закрыл.

Поставил под лампу. Лампу так и не зажёг.

Домой пришёл к шести, как обещал. Валентина была уже на кухне. Стол накрыт: чай, хлеб, картошка, котлеты — котлеты Катины, она их сегодня впервые слепила сама, без матери; Валентина предупредила меня об этом ещё в среду, чтоб я не забыл похвалить.

— Ну, председатель. — Валентина обернулась от плиты, оглядела меня от орденской коробки в руке до лица. — По лицу вижу — прозвучало. У тебя плечи опустились, а это у тебя только после хорошего дня бывает.

— Прозвучало, Валь. Ровно. Я уверенно и хотел.

— Тогда садись и ешь точь-в-точь.

Я снял пиджак, орден убрал в коробку, коробку поставил на стол в передней, на обычное место. Сел.

Катя выглянула из своей комнаты — в руке книга, заложенная пальцем.

— Пап, ты с орденом весь день ходил?

— Весь день. Сейчас уже снял — вон, в коробке.

Она подошла, открыла коробку, посмотрела на орден без слов, серьёзно, как смотрела на всё, что считала важным. Закрыла.

— Котлеты мои ел?

— Как раз сейчас буду. Мне ведь ещё в среду доложили, чьи это котлеты.

— Мама проболталась. — Она не обиделась, почти улыбнулась. — Я тебе завтра свои стихи покажу. Не сегодня: сегодня ты поздний и пустой. Завтра.

— Завтра покажешь. Завтра буду не пустой.

Она ушла к себе.

Валентина пододвинула картошку.

— Паш.

— Да.

— Дальше — что?

Я не ответил сразу.

Дальше Тимофеев. На этой неделе. Берёза на той же неделе. Регистрация артели после семинара, как обещал Зинаиде Фёдоровне; «не до» уже наступило. И где-то в середине октября Москва, к Корытину, по делу регистрации; я её планировал на ту же неделю, на которую теперь придётся встреча с Тимофеевым.

Я понимал: Валентина спросила не про список. Про регистр. Про мой собственный, после семинара.

— Дальше тише, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Тише чем сегодня?

— Тише чем неделю до.

Она кивнула. Один раз.

— Хорошо.

Доели. Сидели ещё минут двадцать; не разговаривали. Чай остывал. За окном начинался размеренный сентябрьский вечер.

В девять Валентина ушла в спальную. Катя — к себе: у неё назавтра геометрический контроль, а контрольные она готовила с вечера, всерьёз, с восьмого класса.

Я остался на кухне ещё на полчаса. Чай не доливал; сидел в полусвете от коридорной лампы.

Семинар прошёл. Прозвучало.

Тимофеев на той неделе. Берёза на той же неделе. Перестановки: Дымов сказал «готовьтесь».

И ещё одно я знал, не говоря ни себе, ни Валентине: семинар был последней точкой одного моего регистра. После этой субботы регистр будет другой. Председатель колхоза, выступающий за область с прицелом на Москву, — уже не вполне председатель колхоза. Уже что-то ещё. Названия этому в советской номенклатуре пока не было; я называл его про себя «следующим».

К следующему я был готов настолько, насколько может быть готов человек, у которого впереди три недели до Закона об ИТД, четыре недели до регистрации, и неизвестно сколько до встречи с Тимофеевым, которая, я знал заранее, окажется важнее семинара.

Я выключил коридорную лампу. Прошёл в спальную.

Валентина не спала. Лежала на боку, лицом к окну.

— Паш. Этот Тимофеев — он который из них?

— Тот, что пришёл вместо Семихина. С двенадцатого сентября.

— А-а. — Она повернулась ко мне. — И какой он? Хороший?

— Не знаю пока. Считающий.

— «Считающий» — это у тебя сегодня вместо «да» или вместо «нет»?

— Это не вместо «да» и не вместо «нет». Пока просто третье слово. Поживём — переведу.

— Тогда переведёшь — расскажешь.

Она закрыла глаза.

Я лёг рядом. Свет в окне был ровный, серый, ночной. У Артура и Бэлы в окне через двор горело окно; они ужинали поздно. У Кузьмичёва дома свет был погашен. Кузьмич сегодня лёг рано; завтра у него на дальней меже работа.

Я закрыл глаза.

Перестановки.

Дымовское слово.

На той же неделе, на которой я встречусь с Тимофеевым, у нас в обкоме сдвинутся ещё две позиции; Дымов про это говорил вскользь в августе и подтвердил между строк сегодня в фойе. Сдвиг будет не публичным. Но будет.

И с сегодняшнего дня я в этой расстановке стою — не в стороне.

У меня перед глазами на минуту встала одна картинка без сюжета: поле, тонкая тёмная чёрная черта над линией забора, и кто-то на полпути к меже идёт с пилой. Я этой картинке внутри не сопротивлялся; она у меня в этом сентябре стояла уже шестой день. Берёза в дальнем углу шестого поля высохла к августу. Кузьмич с прошлой пятницы говорит, что её надо валить до первого снега. До пятницы я ему свою отмашку не дам — на этой неделе у меня сухие дни уйдут на другое. На следующей дам.

Первого октября в среду Дымов позвонил в начале десятого.

Я был в правлении с восьми. К девяти закончил планёрку, к девяти двадцати Зинаида Фёдоровна ушла к себе с двумя папками: одна по сводке за сентябрь, вторая по подготовке артели на ноябрьскую регистрацию. К девяти сорока пяти я остался один в кабинете. Лампа горела; за окном начинался октябрь, серый, без дождя; в комнате пахло вчерашним чаем и пылью.