Закончил.

— Спасибо за внимание.

Шесть секунд тишины.

Потом — аплодисменты. Не короткие, не длинные, выдержанные. Я выслушал их стоя за трибуной, не уходя: уйти от микрофона раньше времени значило бы убежать.

К концу аплодисментов из президиума, со второго стула, поднялся Дымов. Не вставая полностью; так, как у нас на областных принято сигналить «есть короткая реплика». Стрельников движение увидел. Согласился.

— Алексей Петрович.

— Товарищи. Один комментарий по фактологии. У Павла Васильевича в выступлении прозвучала цифра: два центнера среднего на годовом круге за счёт ежесменного, а не еженедельного контроля. Я подтверждаю: эту цифру в обкоме считают рабочей, и она входит в сводку экономического отдела по области с июня этого года.

Сел.

В одной фразе оказалось больше, чем во всём моём пятом блоке. Дымов сказал её не для меня — для зала и для двоих у задней колонны. Васин и Загорский сделали короткую отметку, каждый на своей странице.

Я их в зале засёк боковым зрением.

После Дымова Стрельников. Не комментарий, не благодарность; просто формальное:

— Спасибо, Павел Васильевич. Председатели сети на трибуну по очереди, в порядке номера хозяйства в опытной программе.

Я сошёл с трибуны — не быстро, по одной ступени — и сел на свой второй стул, между Зинаидой Фёдоровной и Дымовым. Зинаида на меня не посмотрела: она держала свой регистр, в котором семинар продолжался. Я держал свой.

Тополев вышел первым, говорил восемь минут по своему хозяйству. Сильнее всего прозвучал один его абзац: «По методике замеров, переданной нам из „Рассвета“ в июле, мы за два месяца закрыли две позиции, на которые своими силами тратили шесть». Не комплимент — точный технический факт. Артур из третьего ряда повернул голову в его сторону.

Медведев пять минут, по магазину номер два.

Полынин четыре минуты, по подсобным хозяйствам.

Ивлев — три минуты, короче всех: первый выход. Не нервничал, не растягивал — три факта, поблагодарил, сел. Пот на лбу выступил, в речи — нет.

После сетевых выступлений короткий заключительный комментарий от Тимофеева.

Он встал с трибуны. Не за кафедру, а рядом с ней.

— Товарищи. Я в обкоме девятый день. С опытом «Рассвета» знакомлюсь по документам с прошлой недели. Сегодня впервые в наружности.

Полсекунды молчания.

— У меня сегодня вопросов к Павлу Васильевичу нет. Вопросы будут позже, в рабочем порядке. Что я хотел сказать сейчас, две вещи. Первая: то, что я сегодня услышал, я не буду пересказывать в Курске второй раз. Это уже сделано. Вторая: если кто-то из присутствующих хочет получить материалы выступления, обращаться к Алексею Петровичу Дымову, экономический отдел обкома. Раздаточный, который сегодня роздан, расширенная версия будет к понедельнику.

Сел.

Я опустил голову на полпальца. Тимофеев движение увидел; не ответил, но принял.

В одиннадцать пятьдесят пять Стрельников закрыл семинар. Без речи. Одной формальной фразой:

— Семинар объявляется закрытым. Прошу президиум в фойе, остальных на обед в столовой.

Поднялись.

В фойе я вышел не сразу: Зинаида Фёдоровна собирала у президиумного стола свои бумаги, я её подождал. Вышли вместе, она впереди на полшага — я её прикрывал, как всегда на семинарах. У задних рядов нас встретил Артур.

— Цифры в зале услышали, — сказал Артур. — Все услышали, я по затылкам смотрел. И Тополев тебя подпёр крепко: тот абзац про замеры он не тебе сказал — он его двоим в третьем ряду сказал. Грамотно.

— Я заметил.

— А теперь запомни главное. Сегодня тебя слушал не Семихин и даже не Стрельников. — Он понизил голос на полтона. — Тебя слушал Тимофеев. И с ним у тебя ещё отдельный разговор. Вот к нему готовься, не к сегодняшнему дню.

— Знаю.

У дальней стены фойе стоял длинный стол с чаем и булочками; вокруг толпились председатели со всей области. Меня окружили не сразу — первыми подошли свои. Тополев пожал руку без слов, Медведев без слов, Полынин обронил короткое «крепко», Ивлев улыбнулся.

Дымов подошёл вторым кругом. Чашка чая в руке.

— Прозвучало размеренно, Павел Васильевич. А без отклонения сегодня было важнее, чем громко.

— Спасибо.

— Вашу формулу про коридор и про два центнера среднего теперь будут цитировать. — Он сказал это не мне в лицо, а куда-то в чашку, будто фиксировал для себя. — Не спрашивайте кто. Я пока сам считаю. Карта в обкоме сейчас складывается, и Ваш пассаж в неё ложится — в мой экономический отчёт в том числе. Я Вам этим обязан. И Вы мне.

Тимофеев подошёл третьим.

— Павел Васильевич. Нам с Вами нужна встреча — на этой неделе. Позвоню сам, день назову заранее.

— Время найду под любой день.

— И вот что. В формальный кабинет я Вас тащить не стану — приеду в «Рассвет». Я в обкоме девятый день и пока не вижу причины гонять председателя в Курск ради разговора, который можно вести у него на месте.

— Тогда жду в «Рассвете».

Руку второй раз он жать не стал — нужды не было. Обозначил движением головы и отступил.

Стрельников подошёл четвёртым.

Один, без Семихина: Семихин в эту минуту громко говорил с Васиным у другого окна. Стрельников на громкость не отреагировал, шёл ко мне ровно.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Доклад прозвучал. Спасибо.

— Благодарю Вас.

Короткое — без второго обхвата, без улыбки. Но само слово я отметил. В январе восемьдесят пятого, после прошлого моего публичного выступления, Стрельников сказал «доклад был чёткий». В мае восемьдесят шестого, по селектору, не сказал ничего. Сегодня — «спасибо».

Не поражение — признание того уровня, на котором мы оба сейчас стояли.

Он отступил. Пошёл к своим.

Я допил чай.

Дымов появился у моего плеча — встал близко, плечом к плечу, как встают для короткого разговора без свидетелей.

— Павел Васильевич.

— Да.

— Семинар — это прелюдия. Готовьтесь к перестановкам.

Я не уточнил.

Дымов подождал две секунды, дав мне понять, что услышано. Потом отступил. Пошёл к Стрельникову.

Я остался у стены. Чай в руке. Орден на лацкане.

За окном фойе серый сентябрьский полдень. На площади машины: «Волга» Стрельникова, минсельхозовская «Волга», технический грузовик. У забора фермы стоял Кузьмич — в обычной куртке, с кепкой в руке, в клуб не входил. Я засёк его только сейчас, через окно. Он смотрел не на меня — на дальний край площади, где виден кусок четырнадцатого поля. Берёза на меже отсюда тоже виднелась — тонкой тёмной чертой над линией забора.

Кузьмич смотрел на неё с площади так же, как я из окна. Каждый понимал: это отдельная страница, не для семинара.

Я допил чай. Поставил чашку на стол.

В фойе осталось ещё минут двадцать общих разговоров; потом обед в столовой; потом разъезд. Я в столовую пойду не сразу; сначала выйду на площадь.

Дымовское «готовьтесь к перестановкам» я понял.

Семихин у окна с Васиным громко рассмеялся ещё раз. На этот раз никто рядом не повернул головы. Тоже самостоятельная страница.

Я вышел из фойе.

На площади Кузьмич стоял там же. Я подошёл, остановился рядом. Руки не подавали — на областных мы с ним так не делали.

— Палваслич.

— Кузьмич. Чего не зашёл-то?

— А чего мне там. — Он повёл подбородком в сторону клуба. — Доклады я и через стену слышу. А сидеть в парадном между чужими председателями — уволь. Я лучше тут постою. Отсюда поле видать.

Мы оба знали, на что он смотрит. Берёза на дальней меже четырнадцатого поля стояла над линией забора тонкой тёмной чертой.

— Сохнет с июня, — сказал он. — Я её всё лето сторожил, думал — отойдёт. Не отошла. К сентябрю сухая насквозь. Стоит уже не дерево, а память о дереве.

— Знаю. Видел из окна.

— Что делать-то с ней будем.

— Пилить, Кузьмич. На той неделе. Сам спилю.

Он не ответил сразу. Сжал кепку в руке — не надвинул на голову, а сжал; так у него выходило, когда решение было тяжелее, чем требовало внешнее движение.