К восьми Катя забрала с собой кружку и ушла к себе. Мишка с журналом — в гостиную. На кухне остались я и Валентина.

— Паш. Завтра я с тобой с восьми утра. И вечером — к семи к Артуру с Бэлой, на чай.

— Знаю, Валя. Весь день вместе.

— А сегодня тебе — спать. Не сиди над бумагами.

— Постараюсь. Не обещаю, но постараюсь.

Она улыбнулась.

К восьми тридцати я зашёл в комнату Кати. Она у себя за столом сидела с книгой; «Слово о полку Игореве», школьная хрестоматия.

— Пап.

— Кать. Завтра ты с нами на участок?

— С вами. Это ведь моё первое голосование. Местные выборы, мне семнадцать — по закону на местных можно с шестнадцати. Я ещё с осени, по обществоведению, это знала.

— Знала — и молчала.

— А чего об этом говорить заранее. — Она чуть улыбнулась. — Голосовать я завтра буду не за тебя, пап. По форме — за всех трёх кандидатов в бюллетене. А по существу — завтра скажу маме, что голосовала первый раз, и больше тебе про это ничего не скажу.

— Вот это, Кать, и правильно. Твой бюллетень — только твой.

— Я знаю.

Она перевернула страницу хрестоматии, не поднимая глаз, продолжила читать. Я постоял ещё секунду, отметил это про себя и вышел из комнаты.

Эта Катина короткая фраза, «я завтра скажу маме», внутри встала особой. Кати в семнадцать сегодня вечером оказалась взрослее, чем я в её возрасте; и в её формуле «не скажу тебе» у меня в ней стало больше уважения, чем в любых её прежних реакциях. Это для меня в последний рабочий вечер кампании стало тем, что не забудется.

К без четверти девять я зашёл в спальную за зарядкой для часов. Валентина уже легла; не сразу — у неё на коленях лежал учебник по литературе шестого «А», она его в этот вечер заканчивала проверять. При моём входе закрыла книгу. Подождала, пока я возьму зарядку. Потом сказала, не повышая:

— Паш. Сядь.

Я сел на край кровати.

— Я тебе одно скажу. Не упрёком. Завтра у тебя — большой день, и после завтра, и после следующего, и на каждом ты мне скажешь «я с тобой». Я знаю, что ты с нами. Я тебе одно хочу, чтобы услышал — пока сегодня вечером ты ещё кандидат, а не депутат. Каждый твой следующий уровень я плачу из Кати. Из Мишки. Из своей школы. Ты эту цену видишь хуже меня — потому что её плачу я, не ты. Когда ты в следующий раз поднимешься, посчитай её в голове сам. По строкам. Как Зинаида тебе цифры пересчитывает.

— Валя.

— Не отвечай. Я не для ответа сказала. На сегодня — всё.

Она потушила лампу со своей стороны. Я остался сидеть на краю кровати с зарядкой в руке. В темноте у меня внутри прошло то, что я в кабинете никогда не пропускал: цена, которую кто-то платит вместо меня. Я к ней восьмой год был внутри готов; но в этот вечер впервые в этой готовности почувствовал зазор.

В кабинете я взял блокнот не сразу. Полчаса просто сидел у окна. На сегодняшней странице записал:

24 января, суббота. Зуев: «На твоём ордене стоит моя подпись. Я её подтверждаю». Тополев: «По сети — 420 голосов (с поправкой на Стрельниковскую строку, минус 30). Колосов из восьмой бригады — посмотрит завтра по бюллетеню». Лиза: «Я завтра — голосовать. Уже одета»; Сёминина строка по молокозаводу с тринадцатого закрыта не моей рукой. Валентина: «Каждый твой следующий уровень я плачу из Кати, из Мишки, из своей школы. Посчитай в голове сам».

Закрыл.

К десяти лёг. Валентина рядом.

— Паш. Завтра большой день.

— Большой, Валя. Самый большой за эти восемь лет.

Перед сном я перебрал четыре сегодняшних голоса. Зуев утром: «Я её подтверждаю». Тополев в обед: «четыреста двадцать». Лиза в магазине: «Уже одета». И моя собственная мысль: завтра — спать не буду. И всё же — лёг.

В окне за двором у Артура свет горел до десяти тридцать; они с Бэлой завтрашний чай у себя готовили заранее (Бэла что-то пекла; я её запах через двор чувствовал). У Кузьмичёвых свет погас к девяти, как всегда.

Я закрыл глаза.

Не уснул сразу. Лежал минут сорок; перебирал последние семь дней. Митинги по сети; письмо в «Заре»; селектор с «не сейчас»; визит Дудина; зашедшая Антонина; уведомление из Минсельхоза; сегодняшний Зуев. Каждое из этих событий стояло в своём отдельном месте; вместе они складывались в одну линию — к завтрашнему дню.

Где-то к одиннадцати тридцать я заснул. Не глубоко; без надрыва настолько, чтобы к семи утра выйти из сна без тяжести.

В постели рядом без срывов дышала Валентина.

Завтра — двадцать пятое января, воскресенье. Голосование с восьми утра до десяти вечера. Участок у нас в школе; в восемь я там.

Перед сном я последний раз вернулся к Сухорукову. Сухоруков второго декабря в гостиной сказал: «На Семихина смотри внимательно». С тех пор прошло пятьдесят четыре дня. За эти пятьдесят четыре дня Семихин по своей линии прошёл этап от вежливого визита одиннадцатого декабря до бумаги в прокуратуре двадцать первого. Сегодня вечером, накануне голосования, у Семихина в прокуратуре бумага лежит на согласовании; в понедельник двадцать шестого Чернышев может её принять к производству. Если завтра я зарегистрирован депутатом — Чернышев примет её в новом правовом поле; если завтра нет — Чернышев примет её в обычном.

Сухоруков об этом сегодня вечером, я думал, у себя дома в Сухоруково знает. У него на пенсии своя линия информации в районе; я о ней не знал детально, но знал, что она работает. Если Сухоруков завтра по моим выборам что-то скажет вслух — это будет, видимо, на узком круге, не публично. Но скажет.

С этой мыслью я закрыл глаза окончательно.

За окном выдержанный январский снег. У Кузьмичёва свет погас к девяти, как обычно. У Артура свет в кухне горел до десяти; они с Бэлой что-то готовили на завтра к семи вечера к нам. У Лизы на дальней улице света я не различал; туда мне не было видно.

В деревне «Рассвет» в эту ночь спали по обычной для зимней субботы форме. Триста сорок дворов; на завтра в восемь все встанут.

Сон у меня в эту ночь шёл прерывистый. Спал минут сорок; просыпался на десять; засыпал снова. К утру я не отдохнул, но и не выбился из ритма. У председателя в ночь перед серьёзным событием это нормальная норма; за эти годы в «Рассвете» у меня таких ночей было пять или шесть. Завтрашняя стала следующей.

Уснул окончательно к четырём утра.

Двадцать пятого января, в воскресенье, в семь сорок я встал. К окну: за окном тёмная январская предрассветная серость; снег ровный, ветра нет; температура минус восемь по термометру за окном кухни.

Валентина встала на пятнадцать минут раньше; уже на кухне варила кофе (у нас в доме кофе варили редко, только по особым дням; сегодня особый). Кофе в банке у нас от Антонины с октября; её сестра в Воронеже работала на пищевом комбинате, привозила. Запах в кухне знакомый, тёплый.

— Паш. Готов?

— Готов, Валя. Восемь лет к этому дню шёл — куда уж готовее.

На столе у Валентины лежала «Заря» от двадцать третьего, открытая на первой полосе; угол стрельниковской колонки она в субботу карандашом подчеркнула — третий снизу абзац — и оставила лежать так до утра. Я этот подчёркнутый абзац вчера в пятницу прочёл два раза; сегодня утром не открывал. Газета лежала. Я просто знал, что она лежит.

— Тогда пей кофе. Катю разбужу без четверти восемь, Мишка уже встал.

— Буди. Сегодня вся семья голосует — и Катя в первый раз.

К восьми мы все четверо были одеты. Я в обычном тёмно-синем пиджаке (тот же, что и на ужин со Стрельниковым двадцать третьего декабря; Валентина почистила его в субботу). Валентина в своём сером шерстяном пальто; шапке. Катя в своей школьной форме (в школе по установленному порядку на выборах в первый раз, Кать решила сама, я не возражал) и зимней куртке. Мишка в простом тёмно-зелёном свитере под кофтой и тонком пальто.

На крыльце нас уже ждал Артур с Бэлой; они с восьми были одеты, Артур в тёмно-сером пиджаке с галстуком (для голосования) под пальто. Бэла в чёрном меховом полупальто, в платке.