— Помню.

— Сёмина две недели ждала Вашего ответа. Не дождалась. Антонина её слова мне сегодня в магазине пересказала: «Дорохов вопрос мой на митинге принял, обещал через Сергея Тимофеевича ответить лично, и не ответил. Может, своему я зря поверила».

Я не сразу ответил. Тринадцатого января у меня по Медведеву остался хвост: после митинга я Сергею Тимофеевичу сказал — «завтра вдвоём проверим, что у молокозавода с Медведевом». Дальше пошла кампания, селектор, письмо, регистрация. Сёминину строку я в эти одиннадцать дней не закрыл.

— Лиза. Спасибо, что прямо. Этот ответ я Сёминой должен; о нём в эти две недели забыл. После голосования сяду с Сергеем Тимофеевичем — закрою. Если Сёмина в Медведево услышит, что я ей лично извинился через Сергея Тимофеевича, — это будет правдой.

— Это и от меня важно. У нас в магазине люди слышат больше, чем в правлении.

— До свидания, Лиза.

— До свидания, Павел Васильевич. Передавайте Валентине Юрьевне поклон.

— Передам.

Я вышел.

Снег во дворе магазина лежал ровный; ни одного нового следа со вчерашнего дня. У Лизы во дворе стояло закрытое крыльцо, на верёвке висели простыни; они немного промёрзли к январскому холоду, но Лиза их по обычной для деревни форме не снимала до того, как они высохнут до конца. У крыльца на досочке стояло детское ведёрко с прошлой осени; я его узнал — то же, что я в августе у Лизы видел.

Я отметил всё это для себя без слов. В этом дворе у Лизы у меня в голове сложилась картинка — простая, тёплая, советская деревенская: продавщица в платке, второй ребёнок, муж Денис на работе, старшая дочь в детском саду. Эта семья голосует за меня завтра не за партию, не за идею, не за обкомовский расчёт. За меня — потому что я в магазине стою на этих же полках, что и они. По арифметике их голос один из ста ему подобных в селе. По существу этот голос для меня сегодня вечером значил больше, чем все обкомовские бумаги.

По дороге обратно в «Рассвет» я попросил Толика остановиться у дома Кузьмича. Кузьмич у себя на крыльце возился со снегом, расчищал к завтрашнему дню; знал, что у нас в селе на завтра в восемь все пойдут на участок в школе, и расчистка двора к девяти ему была нужна для пожилых соседей, которые в селе ходят через его двор по короткой дороге.

Я вышел из УАЗика. Толик остался на двигателе.

— Кузьмич. Я к тебе на минуту.

— Раз на минуту — всё равно заходи. На крыльце о деле не говорят.

Он отставил лопату; повёл меня в дом. На кухне Тамара у плиты варила картошку; на столе уже стоял ужин: щи, хлеб, варенье. Кузьмич сел; я сел напротив. Тамара принесла мне стакан чая; не задержалась — ушла на двор, закончить с курами (у них была своя домашняя птица).

— Кузьмич, завтра в восемь — на участок.

— Знаю. Я там буду с восемью минутами, раньше тебя. Двор вон с утра расчистил — старикам через него ходить.

— Вот про двор и хорошо. А ещё у меня к тебе просьба. Завтра я хочу видеть тебя в президиуме окружной комиссии. По форме мне положены двое: Артур — по протоколу, и кто-нибудь от ветеранского ядра. Нине с парторгской ставки в президиум нельзя. А тебе — можно.

— Палваслич, мне там не место.

— По форме — место.

— По форме место, по существу — нет. — Кузьмич отпил чая, молчал секунду. — Я завтра на участке буду с восьми. По бумаге встану у дверей и буду жать руку каждому, кто проголосовал. А в президиум комиссии не сяду. Я там за тридцать лет ни разу не сидел — не сяду и теперь. Нужен тебе ветеран в президиуме — ставь Зуева.

— Зуева? Зуев же голосует в Сухорукове, как все районные.

— А вот и нет. Зуев с восьмидесятого прописан у нас, в нашем сельсовете. Завтра он голосует в нашей школе. Ставь его — он согласится.

Я подумал. Зуева я в комиссию не считал — был уверен, что он районный. Кузьмич меня поправил.

— Поправил верно. Поставлю Зуева.

— Вот и весь сказ. — Кузьмич доел кусок хлеба, допил чай, поставил стакан. — Завтра, Палваслич, большой день. И он у тебя будет. Я это не для бодрости говорю — я знаю.

— Знаю, что знаешь, Кузьмич.

Я встал, у двери пожал ему руку. Он не вставал.

— До завтра.

— До завтра. В восемь с минутами.

Я вышел.

Толик в УАЗике курил; затоптал. Поехали в «Рассвет».

В машине у меня сегодняшний день перебирался сам. Зуев утром, Тополев в обед, Лиза, Валентина в коридоре школы, Мишка вечером, Кузьмич только что. Каждый из них сегодня дал мне по одной фразе или по одной картинке. Из этих фраз и картинок у меня сейчас сложилась полная конфигурация на завтра.

К половине пятого мы заехали к Семёнычу на ферму. Я не планировал; на повороте дороги, у выезда на «Рассвет», я подумал, что в этот день мне без короткого визита к Семёнычу не закроется. Толик повернул налево; через десять минут мы стояли у фермы.

Семёныч во дворе, в ватнике, с фонарём (день к четырём тридцать уже короткий); проверял у телят кормление.

— Палваслич. Заехал-таки?

— Заехал, Семёныч. Не мог не заехать — день такой.

Я постоял с ним у телятника пять минут. Не говорили ничего по выборам; говорили по тёлке Сергеевны (живая, в общем стаде, кормилась хорошо, набирала в массе по нормативу) и по двум коровам Кузьмичёвой Тамары, которые на этой неделе у Семёныча на осмотре по плановому ветеринарному графику.

— Палваслич. До завтра. Стой там ровно.

— До завтра, Семёныч. Постою.

Кисет у Семёныча в кармане ватника; сам не курил у телят. Я ему это знал восьмой год.

К пяти мы были обратно в «Рассвете». Толик высадил меня у правления.

— Толик, на сегодня всё. Спасибо за дорогу.

— До завтра, Павел Васильевич. Завтра у нас день поважнее.

— Поважнее. До завтра.

Он уехал.

В правлении я зашёл на пятнадцать минут. Зинаида у себя за столом; на столе лежала почта вечерняя.

— Зинаида Фёдоровна, сегодня у нас последний рабочий день перед выборами. Что-нибудь срочное по вечерней почте?

— Ничего срочного. Всё спокойно, Павел Васильевич. Можно с чистой головой идти к завтрашнему дню.

Я закрыл кабинет. Пошёл домой.

К шести я был дома. Валентина у плиты. Катя на кухне с книгой. Мишка приехал из Курска часом раньше — на каникулы второго курса; сидел на диване в гостиной с журналом «Техника — молодёжи».

— Бать. Завтра голосование?

— Завтра, Миш. В восемь идём всей семьёй.

— Тогда и я с вами. Хочу быть рядом, когда ты бюллетень в ящик опустишь.

Сели за стол.

На столе — щи с фрикадельками, картошка с грибами, чай, варенье. Валентина поставила пирог с яблоками — её обычный субботний.

К семи разговор у нас шёл лёгкий. Мишка рассказывал о Курске: какая у них в этом семестре кафедра; как пошла лабораторная по физике у Михалёва. Кать слушала; иногда задавала короткие вопросы. Валентина подкладывала. Я ел; ничего не говорил о завтрашнем дне до конца ужина.

— Бать. Я сегодня в обед в столовой политехнического слышал кусок разговора. Двое преподавателей разбирали районную «Зарю» за двадцать третье. До моего стола они не дошли, но фразу я расслышал. «В седьмом округе у Лысенко нет ничего: за две недели агитации — ни одного нормального выступления. У Дорохова письмо ровное, цифры реальные. Восемьдесят семь процентов за Дорохова, на мой расчёт».

Я положил вилку, минуту молчал.

— А кто говорил, ты их знаешь?

— В лицо — нет. Один седой, в очках, в пиджаке; другой молодой, в свитере. Похоже, с кафедры экономики, они на третьем этаже сидят.

— Восемьдесят семь процентов. Чужая арифметика.

— Чужая, бать. Но они её при мне не для меня считали — для себя. Я подумал, тебе это знать стоит.

— Стоит, Миш. Спасибо, что донёс.

Мишка не сказал больше; ел картошку с грибами. Кать на эту реплику не реагировала; видимо, в курсе и до сегодняшнего ужина. Валентина — налила Мишке ещё чая.

В этой Мишкиной реплике в этот вечер у меня запомнилось одно слово. Восемьдесят семь процентов — это не моя арифметика. У меня по сети, военным пенсионерам, школе и магазинам шло двадцать пять процентов. Восемьдесят семь — это та арифметика, которую люди в стороне строят по моему письму, по выходящим из обкома цифрам и по простой логике сравнения трёх кандидатов. Эта арифметика у меня в голове встала как ориентир, не как факт. До завтра — посмотрим.