— Хороший рассказ, Александр Иванович. Восьмидесятый и я не забыл.

Зуев секунду молчал.

— Палваслич.

— Да.

— Я тебе сегодня то, что я с восьмидесятого года говорил один раз. Не как от военкома; как от человека.

— Слушаю.

— В семьдесят восьмом, когда я тебя в орденской комиссии увидел впервые, мне было пятьдесят шесть. Я тогда тебе записал в характеристику: «молодой председатель, выдвигаемый по орденской программе». Я этого с тех пор не пересматривал. Сегодня я тебе говорю прямо: на твоём ордене восьмидесятого года стоит моя подпись как члена орденской комиссии. Я её не отзываю. Я подтверждаю.

— Спасибо, Александр Иванович.

— Не за что. До завтра.

— До завтра.

Зуев встал. Подал руку. Пожал. Шапку на голову. Ушёл.

Я остался один. Эта зуевская фраза в восемьдесят седьмом году, об ордене восьмидесятого, у меня перед глазами встала отдельной. У Зуева в его шестьдесят пять, после двенадцати лет на пенсии и тридцати в военной службе, такие фразы шли редко; раз в десять лет, не чаще. Сегодня сказал.

К одиннадцати тридцать ко мне в кабинет позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Дымов. По завтрашнему дню у меня для Вас короткое.

— Слушаю, Алексей Петрович.

— По прокуратуре. Сегодня в обед Чернышёв взял бумагу Семихина к ознакомлению — но не к производству. Значит, в понедельник он отправит её на доследование к районному прокурору, к Гаврилову. Гаврилов увидит её в понедельник. А Гаврилов в этом году по политическим делам самостоятельных решений не принимает — ждёт сигнала.

— И сигнал придёт либо от Чернышёва, либо от обкома.

— Точно. Но вот суть: будет у Вас завтра к вечеру депутатский мандат — ни одного из этих сигналов уже не последует. Не будет мандата — последует один из двух.

— Тогда всё решает завтрашний вечер.

— Он и решает. Я перезвоню Вам завтра после шести — по предварительным результатам.

— Буду ждать звонка, Алексей Петрович.

Связи больше не было. К полудню я зашёл к Зинаиде.

— Зинаида Фёдоровна, после обеда у меня короткий объезд по селу и району. Загляну в магазин номер два, в школу к Валентине; в военкомате у Зуева я уже был. И два-три звонка по сети.

— Записала. Толик уже грел машину, когда я шла к Вам.

К часу мы вышли. Толик у УАЗика.

— Куда сегодня, Павел Васильевич?

— Сперва к Тополеву в его село. Потом назад в Сухоруково, в школу к Валентине Юрьевне. И к магазину номер два.

— Понял. Тогда поехали с дальнего конца.

К двум мы были у Тополева. Тополев у себя в кабинете правления; в простом синем свитере, в очках. Подал руку.

— Дорохов! Заходи, садись. У меня по колхозу все завтра на голосование. Сегодня я бригаду сам обошёл. Участок у нас открыт с восьми — и я там буду первым: проголосую и встану у дверей.

— Спасибо, что первым. Это люди видят.

— Я с утра и Полынину звонил, и Медведеву, и Ивлеву. У всех на участках то же самое. Четыре колхоза сети — четыреста двадцать избирателей за тебя. Это, Дорохов, не доброе слово. Это арифметика.

— Арифметику я к тебе и приехал слушать.

— Тогда сначала не цифру, а одну неприятную вещь. — Тополев потянулся за газетой на боковом столе; «Заря» от двадцать третьего января, со вчерашней почты, с его карандашными отметинами в правом поле. — Ты Стрельниковскую колонку на первой полосе видел?

— Видел. В пятницу утром же и прочитал.

— Третий снизу абзац у меня вчера в моей бригаде четверо мужиков переспрашивали. Один прямо: «Тополев, а у тебя в Тополевском с молочной артелью всё чисто, или нас по правоохранительной линии тоже будут таскать?». Я ответил: у нас в Тополевском артели пока нет; артель в «Рассвете». Дальше у мужиков пошло своё. К концу обеда трое из четырёх сказали, что голосовать за тебя завтра пойдут как и собирались. Четвёртый — Колосов, бригадир восьмой бригады, шестьдесят четвёртого года рождения — сказал: «Посмотрим завтра по бюллетеню». На круг по бригаде это около двадцати голосов, у Колосова за ним идёт смена.

— Один из четырёх — это четверть бригады, Тополев.

— Это и есть та цена, которую Стрельниковская строка тебе в пятницу вынесла на стол. Не катастрофа; но не ноль. К завтрашнему восьми утра у меня этой строки из чужой газеты уже не убрать. По району она ушла во вторую почтовую разноску в пятницу утром.

— Знаю, что не убрать. С пятницы знаю.

— Тогда теперь цифру. — Тополев придвинул ко мне лист. — По округу у тебя четыре тысячи семьсот избирателей. Сеть даёт четыреста двадцать. «Рассвет» — триста сорок. Военные пенсионеры — сотня. Школа и сочувствующие в Сухорукове — двести. Магазины и сочувствующие по району — полтораста. Складываю: тысяча двести десять. Четверть округа за тебя уже сегодня, ещё до участка. По Стрельниковской строке я в этой цифре с запасом — двадцать-тридцать колеблющихся я уже снял, у меня в столбце «Сеть» не четыреста пятьдесят, а четыреста двадцать.

— Четверть. А до простого большинства нужно добрать ещё двести-четыреста.

— Нужно. Завтра их и добери. — Он встал, пожал мне руку. — До завтра, Дорохов.

— До завтра.

Я вышел.

К трём мы были в Сухоруково. Заехали в школу. Валентина у себя в классе шестого «А»; шестой урок, окно у неё в три тридцать. Я зашёл в школу с чёрного входа (не для конспирации, а потому что у Валентины класс на втором этаже у бокового крыла, удобнее с этого входа). Прошёл в коридор. У её класса дверь закрыта; в коридоре пусто. Подождал.

В три тридцать прозвенел звонок. Дверь открылась. Шестиклассники высыпали в коридор, шумные, с портфелями; меня узнавали (я в селе все эти лица узнавал), здоровались. «Здрасьте, Павел Васильевич». Я кивал.

Валентина вышла после всех. Увидела меня.

— Паш? Ты чего здесь?

— Заехал. По пути, на минуту.

Она вышла со мной в коридор, прикрыла дверь класса.

— На минуту — это хорошо. А агитировать тут не вздумай: завтра выборы, сегодня нельзя.

— Не агитирую. Уже уезжаю — видишь, в пальто.

Она улыбнулась коротко, не широко.

— Катя уроки отсидела, домой ушла. Я и сама буду дома через час.

— Тогда дома и дождусь. Всех вас.

Подал ей руку, короткое, не служебное; она пожала. По коридору пошёл к выходу. По дороге у двери в учительскую узнал Нину Степановну (Нина в этой школе же преподавала, по совместительству, по литературе; у неё в школе свой класс). Кивнул через стекло. Нина в ответ кивнула.

Вышел из школы.

К четырём мы были у магазина № 2. Магазин у нас стоял в центре села, рядом с медпунктом; в одноэтажном здании, выкрашенном в светло-голубой цвет с прошлого лета. На двери табличка «Магазин № 2 кооператива „Рассвет“»; работает по графику девять-девятнадцать с перерывом на обед.

Я вошёл. В магазине было пусто; послеобеденное время в субботу. За прилавком — Лиза. В платке (она с осени в платке после второй беременности; работала на полставки). В простом сером пальто (магазин не отапливался напрямую; работали в пальто). За её прилавком обычный ассортимент: хлеб, молочные продукты от молокозавода, консервированные от артели «Рассвет-Плюс».

Лиза подняла глаза. Узнала меня. Сразу выпрямилась.

— Павел Васильевич.

— Лиза.

— Я завтра — голосовать. Уже одета.

Я улыбнулся коротко.

— Спасибо, Лиза. С Новым годом не успел поздравить.

— Принимаю с опозданием.

Она вышла из-за прилавка. На лице у неё простое, не казённое; глаза тёплые. Лизе в этом году было двадцать восемь. В магазине она с восемьдесят четвёртого года; в декрете с прошлого лета. Второй ребёнок (мальчик) родился в августе восемьдесят шестого; на полставки она вышла в декабре.

— У Вас, Лиза, как дома?

— Как дома хорошо. Колька подрастает. Старшая ходит в детский сад. Денис на работе с утра; к вечеру он сегодня в шесть приходит.

— Хорошо.

— А у Вас?

— У меня — завтра большой день.

— Я знаю. — Она секунду помедлила, не возвращаясь за прилавок. — И ещё, Павел Васильевич. Я Вам это скажу — у нас в магазине надо говорить прямо. Сегодня утром у меня была Антонина из Медведево; гостит у свояченицы. Она передала из Медведева одну вещь. Сёмину помните — ту, что тринадцатого на митинге Вам вопрос по молокозаводу подняла?