Дни летели быстро, и отъезд в Академию приближался. Я ловила себя на том, что считаю оставшиеся недели, а иногда и часы, хотя каникулы были в самом разгаре. Но мысль о том, что я скоро уеду и оставлю людей без своей помощи, не давала мне покоя. Я могла расчистить речку и вылечить лес, но по-настоящему изменить жизнь деревни могло только одно: научить людей работать с новой землёй и новыми культурами. Пшеница была ключом, и я должна была передать знания так, чтобы они остались надолго. Утром я вышла к колодцу с мешочком семян и взяла с собой пару берестяных листов, на которых мы с Рутой набросали главные правила. Народ уже собрался — кто из любопытства, кто по привычке, кто всё ещё с сомнением. Хенрик стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел на меня с тем же недоверчивым прищуром. Берта, наоборот, подошла ближе и заглянула в мешочек. — Это и есть та самая пшеница? — спросила она, трогая зёрна пальцами. — Да, — ответила я. — Сорт «Светлана». Она родит там, где рожь уже не справляется. И хлеб из неё совсем другой. — Белый хлеб, — фыркнул Хенрик. — Сказки для детей. Мы всю жизнь ржаной едим, и ничего. Я не стала спорить. Вместо этого я попросила всех пройти на поле — то самое, что я обновила несколько дней назад. Земля там была ещё влажной после того, как я подняла воду и позвала червей, и пахла она силой и жизнью. Я сняла сапоги, встала босиком на край борозды и зачерпнула горсть семян. — Смотрите, — сказала я. — Это не рожь. Её сеют не так глубоко. Всего на два пальца. Вот так.Я плавным движением разбросала зёрна по борозде и ладонью заделала их, слегка присыпав землёй. Люди молча смотрели. Я чувствовала, как они колеблются: с одной стороны, они видели, что я сделала с полем, с другой — привычка держала крепко. Тогда я подозвала Берту. — Попробуй, — я протянула ей горсть семян. — Сама. Она вытерла руки о передник, неуверенно взяла зёрна и, следуя моему движению, бросила их в борозду. У неё получилось неровно, часть семян легла слишком густо, но я кивнула. — Хорошо. Теперь заделай. Берта присыпала борозду и выпрямилась, раскрасневшаяся, будто сделала что-то невероятное. И тут я заметила, как лица остальных изменились. Женщины зашептались, мужчины стали подходить ближе. Я дала попробовать Гарму, потом молодому сыну Олдвина, потом даже Хенрик нехотя взял горсть и, пробормотав что-то себе под нос, швырнул зёрна в землю. Получилось криво, но я похвалила и его. — Вот так и будем сеять, — сказала я. — А теперь слушайте дальше. Этого мало. Нужно знать, как ухаживать.Я села прямо на межу, и люди окружили меня. Я рассказала им, что поливать пшеницу нужно редко, но обильно, и лучше всего — дождевой водой, собранной в бочки. Что пропалывать сорняки надо в первые недели, пока ростки не окрепнут, а потом она сама заглушит чужаков. Что когда колос станет золотым и наклонится, а зерно перестанет продавливаться ногтём, — пора жать. Я объяснила, как вязать снопы, как сушить их в поле, а потом молотить цепом на току. Всё это я знала не только из книг, но и из своей прошлой жизни, где когда-то работала с зерновыми. Люди слушали, и я видела, как постепенно уходит недоверие. — А мука? — спросила молодая жена одного из парней. — Она правда белая? — Правда, — я достала из корзины мешочек с той самой мукой, что привезла из столицы. — Потрогайте. Они передавали мешочек по кругу, щупали муку, растирали её в пальцах, нюхали. У Берты на глазах выступили слёзы, и она тихо сказала, что никогда не видела такой тонкой муки. Тогда я объяснила, что для помола нужно будет перенастроить жернова на мельнице Хенрика, и пообещала помочь ему с этим. Мельник молча кивнул, и я поняла, что его сопротивление сломлено. Потом я достала берестяные листы с рецептами и передала женщинам. Хлеб: на две кружки муки — кружка тёплой воды, ложка мёда, щепоть соли. Замесить, оставить в тепле на ночь, утром обмять, снова дать подняться и печь в русской печи на среднем огне. Булочки: то же самое, но добавить масла, яйцо и сахара. Женщины заахали, заговорили наперебой, и я поняла, что идея белого хлеба перестала быть для них чем-то чужим.Вечером, когда все разошлись, я стояла у края засеянного поля и смотрела, как садится солнце. Земля приняла семена, и я знала, что они прорастут. Бриония дремала на моём плече. На душе было спокойно — я сделала всё, что могла, чтобы оставить деревне не просто поле, а знания. Дома уже ждали ужин и разговор. Мы собрались за большим столом — все, кроме отца, который пока ещё отдыхал после долгого дня, проведённого на ногах. Мора разлила чай, и я почувствовала, как в воздухе висит ожидание. Братья и сёстры переглядывались. Я поняла: они хотят поговорить о будущем. Первым заговорил Ивен. Он сидел рядом с Мирной и держал её за руку. Он сказал, что думал о моём предложении поехать учиться, но решил остаться. У него здесь дом, хозяйство, невеста, и он не хочет уезжать. Я увидела, каким взрослым он стал, и не стала спорить — только кивнула и сказала, что уважаю его выбор. Тогда заговорила Рута. Она выпрямилась и очень серьёзно сказала, что хочет поехать со мной в столицу и поступить в Медицинскую академию на аптекаря-травника. Глаза её горели тем самым огнём, который я так хорошо знала. Я обняла её и пообещала помочь. А потом заговорил Тим. Он отложил ложку, посмотрел мне прямо в глаза и сказал, что хочет стать капитаном — морским. Что он уже узнал о вербовке, написал и ему ответили. Я расхохоталась от неожиданности, но быстро поняла, что он совершенно серьёзен. Это была не мальчишеская прихоть, а осознанное желание. И я пообещала помочь ему поступить в Военную академию на морскую кафедру. Лиска сидела тихо, но когда я спросила её, она подняла голову и сказала, что хочет остаться дома, с родителями. Ей не нужны ни магия, ни море, ни чужие города. И это тоже был выбор — спокойный и достойный. Мора плакала, но я видела, что это слёзы гордости. Отец, который уже вернулся и сидел на лавке, молчал, но его глаза сияли. А я смотрела на свою семью и понимала: мы больше не боремся за выживание. Мы строим будущее. И каждый из нас идёт своей дорогой.

Сборы заняли три дня. Рута укладывала свои травники и мешочки с семенами так бережно, будто это были драгоценности. Тим, наоборот, метался по дому, проверяя, не забыл ли чего, и каждые полчаса спрашивал у меня, точно ли в Военной академии есть морская кафедра и точно ли его возьмут. Я отвечала одно и то же: да, я узнавала, да, у него хорошие шансы. На третий раз он, кажется, поверил. Мора не плакала — крепилась. Но накануне отъезда я застала её в кладовой, где она перебирала старые вещи, и заметила, что глаза у неё красные. Она обняла меня, ничего не сказав, и я почувствовала, как дрожат её плечи. — Всё будет хорошо, — сказала я. — Они вернутся. — Знаю, — ответила она. — Я вас всех отпускаю. Но сердце всё равно болит. Отец вышел проводить нас на рассвете. Он стоял на крыльце, опираясь на палочку, и смотрел, как мы грузим вещи в карету. Рута взяла с собой две корзины трав, Тим — старую отцовскую подзорную трубу, которую тот подарил ему накануне. Я уложила в дорожный сундук семена, конспекты и несколько амулетов, сделанных на артефакторике. — Пишите, — сказал отец, когда мы расселись. — Оба. И ты тоже, — добавил он, глядя на меня.— Обязательно, — пообещала я. Карета тронулась, и Ольховка поплыла за окном — родная, зелёная, умытая утренней росой. Я смотрела на неё и думала о том, что каждый раз, уезжая, оставляю здесь кусочек сердца. Но теперь со мной ехали Рута и Тим, и от этого на душе было теплее. Дорога до столицы занимала около пяти дней, и мы решили не гнать лошадей. Кучер, пожилой молчаливый мужчина, которого мне порекомендовали в Тарховке, правил спокойно и уверенно. К вечеру первого дня мы добрались до постоялого двора на перекрёстке трактов — того самого, где я когда-то останавливалась с Корой и Ларсом. За ужином Тим, который впервые в жизни ночевал не дома, вертел головой и разглядывал других постояльцев с жадным любопытством. Он впервые видел так близко эльфа — высокого, светловолосого, в дорожном плаще, — и чуть не свернул шею, провожая его взглядом. Рута, более сдержанная, старалась не глазеть, но я заметила, как она украдкой разглядывает людей за соседними столами. — Они такие... разные, — прошептала она. — В столице будет ещё больше, — ответила я. Мы уже собирались подниматься в комнаты, когда случилось то, чего я никак не ожидала. Тим вдруг хлопнул себя по поясу и побледнел. — Кошель, — выдохнул он. — Его нет. — Как нет? — я резко обернулась. — Ты уверен? — Я его вот здесь, на поясе держал! А теперь — пусто. Я оглядела зал. Народу было много, и кто-то вполне мог срезать кошель, пока Тим глазел по сторонам. Но прежде чем я успела что-то предпринять, за соседним столом поднялся огромный орк.Он был высок — даже сидя, возвышался над остальными, — с серовато-зелёной кожей и клыками на нижней челюсти. Рута тихо ахнула и вцепилась в мой рукав, но я положила ладонь поверх её пальцев. Орк тем временем держал за шкирку щуплого паренька в грязной куртке. Паренёк извивался и что-то пищал, но орк встряхнул его, как котёнка, и из рукава воришки выпал кошель Тима. — Твой? — пророкотал орк, протягивая кошель Тиму. Тим замер. Он смотрел на орка с таким выражением, будто перед ним стоял дракон. Я легонько толкнула его локтём. — Твой, — подтвердила я. — Скажи спасибо. — Спасибо, — выдохнул Тим, забирая кошель. Орк кивнул и, всё так же держа воришку за шкирку, потащил его к выходу. У двери он передал паренька хозяину постоялого двора, что-то негромко сказал и вернулся за свой стол, где его ждали трое товарищей — такие же крупные и молчаливые. Рута всё ещё сжимала мой рукав. — Это орк, — прошептала она. — Настоящий. — Да, — ответила я. — И он нам помог.— Я думала, орки... ну, ты понимаешь. В сказках они всегда злые. — Сказки часто врут, — я улыбнулась и потянула её к лестнице. — Завтра будет ещё интереснее. На следующий день, ближе к вечеру, мы нагнали цирк. Я узнала его сразу по разноцветным фургонам и полосатому шатру. Маэстро Флавио, всё такой же театральный и шумный, приветствовал меня, как старую знакомую, и немедленно пригласил на представление. Рута и Тим смотрели на цирк, раскрыв рты. Акробаты взлетали под купол, иллюзионист Джузеппе рассыпал по воздуху полупрозрачные цветы, клоуны устроили потасовку, а воришки, как водится, пытались обчистить карманы зрителей и были пойманы под общий хохот. Тим хохотал так, что слёзы текли по щекам, а Рута, забыв о своей взрослой серьёзности, хлопала в ладоши, когда Лиан, девушка-акробатка, прошла по канату с зажжёнными булавами. — Это самый лучший день в моей жизни, — выдохнул Тим, когда мы вернулись в карету. — Подожди, — ответила я, — ты ещё столицу не видел. На третий день пути, к полудню, на горизонте показались башни. Белые, устремлённые в небо, они сияли в солнечных лучах, как сахарные. Рута прилипла к окну, а Тим, забыв о своей мечте стать суровым капитаном, вскочил с сиденья и чуть не вывалился наружу, пытаясь разглядеть город получше. — Это Остхельм, — сказала я, чувствуя, как сердце само собой начинает биться быстрее. — Столица королевства.— Какой он огромный, — прошептала Рута. Карета въехала в ворота, и город поглотил нас. Я велела кучеру ехать на тихую улицу второго круга, где мы с Морой и отцом останавливались в прошлый раз. Гостиница была та же — скромная, но чистая, с уютными комнатами и видом на реку. Хозяйка, узнав меня, всплеснула руками и немедленно выделила нам три комнаты. — Графиня Ольховская, — пробормотал Тим, когда мы поднимались по лестнице. — Я всё никак не привыкну. — Я тоже, — призналась я. Вечером, сидя в общей гостиной с чашками чая, мы обсуждали завтрашний день. Утром нужно было устроить Руту в Медицинскую академию, а Тима — в Военную. Я уже написала письма в обе академии заранее, но всё равно волновалась: примут ли их? Понравится ли им? Но, глядя на их лица — взволнованные, но решительные, — я понимала, что они справятся. — Ты готова? — спросила я Руту. — Готова, — ответила она, и её голос звучал твёрдо. — Я всю жизнь ждала этого. — А ты? — повернулась я к Тиму. — Всегда готов, — сказал он, выпячивая грудь, и мы все рассмеялись. За окнами темнел Остхельм. Где-то вдалеке сиял огнями Фарфоровый замок, и город жил своей вечерней жизнью. Я смотрела на брата и сестру и чувствовала, что всё делаю правильно. Завтра начнётся жизнь. Для них — и для меня.