— Нет.

На их лицах ничего не отражается, но я давно научилась видеть скрытое. Иначе просто не выжила бы. В них кипит возмущение. Неверие. Неприятие. Жесткость. Со стороны двери накатывает яркое возмущение. Виттор смотрит на меня напряженно и обреченно, уже зная, каким станет приговор. И только мой невидимый наблюдатель остается спокоен. Не знаю, почему, но в нем не ощущается отторжения. Хотя Свет в нем должен быть также силен, как и при нашей последней встрече. Но я лишь отгоняю лишние мысли и обвожу взглядом судей.

— Нельзя раскаяться в том, чего не помнишь.

Теперь они удивлены, недоумение быстро перерастает в раздражение и желание узнать, что же кроется за моими словами. А я действительно не помню. Только обрывки, отдельные куски кровавых событий. Зелье вводило меня в состояние, близкое к безумию. Неконтролируемая ярость, гнев, бешенство, агрессия, всплески магии… Разум не выдерживал перегрузок и отключался, оставляя лишь низменные инстинкты. Желание убивать, охотиться, упиваться добычей, спариваться… После каждой дозы я становилась скорее неконтролируемым животным, за которым Ивар любил наблюдать. Он пытался меня приручить, если не стать хозяином, то заставить распознавать его присутствие и подчиняться ударам плети. Иногда у него получалось. В редкие моменты, когда забытье проходило, я обнаруживала себя на земле, измазанной в крови и грязи, или же в руках дорогого супруга, упивающегося получаемым наслаждением от обладания моим телом. Только много позже, уже после рождения Анджея всплески Тьмы стали не такими мощными. Я впадала в безумие все реже, но след остался, и он стал невыносимым гнойником в моей душе. Местом, где живут кошмары и прячутся воспоминания.

Вот только Совету знать подробности совсем не обязательно, и я молчу, не собираясь ничего пояснять.

— Я думаю, собранных материалов достаточно, чтобы принять решение, — произносит Илей и пристально смотрит на Брасияна.

— И какое же наказание ты предлагаешь? — тот отвечает прямым взглядом.

— Лишение магии…

— Слишком мало! — отрывисто перебивает Пьетр. — Она призналась, что не раскаивается, а вы предлагаете оставить в живых убийцу!

— Все мы здесь убийцы… — тихо бросает Стефания, поджимая губы. — Я согласна с целителем.

Неожиданно. От Белой волшебницы я такого не ожидала, да и другие не ждали, судя по реакции.

— Темные убьют ее, стоит ей покинуть зал, — замечает Карлос, выныривая из своей задумчивости. — Милосерднее казнить самим. По крайней мере, мы не станем растягивать ее смерть на недели.

Алхимик циничен, но по-своему прав, в глубине души я с ним согласна, и скорее всего, проголосовала бы также. Казнь — довольно простая и безболезненная процедура, в отличие от растянутого по времени мучения в исполнении темных.

— Странно слышать о милосердии от тебя, — неожиданно подает голос, доселе молчавший Хайгель — лучший мастер погоды из всех светлых. — Я согласен с Илеем. Девочка сослужила хорошую службу, и ее таланты стоит ценить. Она может нам еще пригодиться.

Не менее цинично, нежели убить меня из милосердия, но теперь уже с подоплекой об общественном благе. В голове нашего погодника наверняка вырисовывается самая дальняя и противная камера с неограниченным сроком заключения. И отнюдь не в крыле для особо опасных, а где-нибудь похуже, чтобы противоположная сторона не смогла добраться, и свои не пронюхали.

— Поддерживаю, — звенит голос Оливии, — но не считаю, что мы должны использовать Афию. Она заслужила покой, к тому же вряд ли в таких условиях добровольно согласиться помогать. А принуждение не даст результатов.

В глазах волшебницы все еще заметно сочувствие, которое мне хочется прогнать. Она ведет себя не так, как все они, и это настораживает. Доброта — вовсе не основная черта истинных, скорее уж исключение, с которым раньше я не сталкивалась.

— Гипнос, что скажешь ты? — Брасиян на правах распорядителя Совета обращается к последнему промолчавшему.

Он молчит и будто бы дремлет, закрыв глаза и погрузившись в тонкий мир, его аура соткана из белесого тумана, но не дает никому заглянуть глубже странной дымки. Гипнос медленно, нехотя, открывает пустые, совершенно слепые глаза и тяжело вздыхает, будто впервые в жизни. Он — единственный, кто не прикоснулся к камню, принесенному Илеем, но тому, кто видит сплетения снов, реальности, будущего и прошлого, это и не нужно.

— Оставьте ей жизнь, — произносит слепой еле слышным шепотом и снова закрывает глаза.

— Что ж… Пьетр, Карлос вы будете настаивать на смертной казни?

Алхимик неопределенно пожимает плечами. Ему плевать на результат суда, в его голове уже строятся планы о возможных опытах и экспериментах с зельем. Пьетр хмурится и кусает губы, но все же не решается пройти против воли всего Совета и отрывисто качает головой.

— Тогда вернемся к формальностям, — Брасиян выпрямляется и немного подается вперед, впиваясь в меня неприятным взглядом. — Афистелия Шеруда, вдова князя Тьмы, Ивара Шеруда, по единогласному решению Совета Света ты приговариваешься к лишению магии. Срок — до конца жизни. Приговор может быть пересмотрен только по инициативе одного из членов Совета не раньше чем через пять лет. Встань для принятия Печати.

В моих ушах стоит звон то ли от эха, блуждающего по залу, то ли от шума крови. Я встаю, пытаясь понять, реально ли происходящее. Поверить трудно. Он не мог оставить меня в живых. Просто не мог. Но все же оставил. Зачем?

Печать проходит сквозь одежду и ожигает грудь невыносимой болью. Она сбивает с ног, и я падаю на колени, пытаясь ухватиться за кресло, но под пальцами лишь гладкое дерево. Хочется кричать, но горло перехватывает, и с губ срывается лишь хрип. Упираюсь ладонями в пол и вижу только изображение голубя — белая птица, несущая в клюве зеленую веточку. Символ мира. Смотрю только на нее, вытесняя из сознания другие мысли. Печать свивается в узор, опоясывает корпус на уровне груди и разрастается цветком в середине. Боль отступает медленно, позволяя вздохнуть. Я с трудом встаю на ноги, цепляясь за то же кресло. Вот все и закончилось. Приговор приведен в исполнение, но благодарить я точно не стану…

Пока меня выводили из здания, утрясая последние формальности и снабжая необходимыми документами, погода испортилась. На улице дует пронзительный холодный ветер, небо затянули серые тяжелые тучи, обещающие затяжной дождь. Холод пробирается под ткань костюма, заставляя меня застегнуть пуговицы жакета и поежиться. После трех дней в камере свежий воздух кружит голову и совершенно непривычен.

Я спускаюсь на несколько ступеней по высокой каменной лестнице, отделяющей меня от улицы, и останавливаюсь. За спиной серой громадой высится здание местного отделения Совета. Тюрьма занимает только подземные этажи, а все остальные оборудованы для нужд истинных магов. Я стою, бессмысленно рассматривая знакомый пейзаж: центральная улица с широкой проезжей частью, по которой мелькают в обе стороны небольшие магмобили, на противоположной стороне высятся двухэтажные здания общественного назначения. Если пройти налево — через десять минут можно упереться прямо в офис боевиков, который когда-то был мне почти домом.

Порыв ветра отбрасывает волосы от лица, холодит шею и грудь, где еще ощущается узор печати. Я жива. И совершенно не знаю, что теперь делать. Совет оставил меня беспомощным кутенком, брошенным посреди враждебного города. Мне некуда идти. Карлос прав. Темные постараются убить меня, светлые не станут помогать, и никто из магов или волшебниц не захочет связываться с той, на ком стоит печать. Она отражается в ауре и по ее свечению и узору легко можно определить, за что именно осужден преступник. Чувствую, в моей стоит такая степень опасности, что ни один здравомыслящий маг не захочет даже близко подойти.

На асфальт падают первые капли мелкого моросящего дождя. Скоро он разойдется и затянется на несколько дней, как часто бывает осенью в нашей части материка. Относительно теплой и сухой погоде пришел конец. Не самое удачное время я выбрала, чтобы избавиться от мужа. Стоило все провернуть летом…