— Понял. Приезжайте оба в пятницу, пройдём цех ногами, с бумагами в руках. Где комиссия споткнётся — там и поправим.

— В пятницу будем. — Он помолчал ровно один вдох. — Дорохов. Это первая комиссия, которая едет к нам не ловить, а смотреть. Я такого за тридцать лет работы не видел. Я не знаю, как с такими разговаривать.

— Так же, как со всеми. Цифрами.

— Цифрами я разговаривать умею, — сказал Артур и положил трубку, что у него означало «спокойной ночи».

Я посидел ещё немного под лампой, слушая, как пощёлкивают остывающие батареи и как за окном, на дальнем конце улицы, лает и успокаивается чья-то собака. Потом достал блокнот и перечитал день с утра до вечера: «аграрная», «телевидение», шесть точных строк Куликова, мелкие строчки про детей. Внизу страницы оставалось место ровно на одну мысль, и я записал туда итог дня — коротко, как привык записывать то, что собираюсь исполнять:

«Мандат — не щит. Мандат — приёмные часы».

Завтра в восемь меня ждало правление, в десять — ферма с журналами в двух экземплярах, вечером — бумаги для субботнего приёма и пятничного прогона цеха с Артуром и Бэлой. До посевной оставалось двадцать дней, до пятнадцатого февраля — пять, и из этих пяти ни один не обещал быть пустым, что меня, если по совести, устраивало больше любой пустоты.

Я выключил лампу, оделся и запер правление. Замок на этот раз открылся и закрылся с первого раза — признал хозяина.

В пятницу с утра подморозило до звона. Я шёл к цеху через двор фермы и у весовой встретил Кузьмича — он стоял, смотрел на небо и держал кепку в руке, как будто советовался с погодой без посредников.

— Палваслич. Оттепель будет к середине недели. — Он сказал это с уверенностью сводки, только надёжнее. — Воробьи вон расчирикались. И дым у Антонины стелется.

— К комиссии, значит, развезёт дорогу.

— Развезёт — не развезёт, а песком посыпать от ворот до цеха надо сегодня, пока возится. — Кепка указала направление работ. — Я Андрею скажу. Городские люди на нашем льду ломкие.

К девяти у молочного цеха уже стояли двое городских — Артур в дублёнке нараспашку и Бэла в пальто с поднятым воротником, с портфелем, который она держала двумя руками, как держат ребёнка. Они приехали первым автобусом, не дожидаясь, пока я пришлю Толика, и это про степень готовности говорило больше любых слов.

— Дорохов. — Артур пожал руку коротко и сразу повернулся к цеху. — Идём так. Я — комиссия, человек чужой и вредный. Ты — хозяин. Бэла отвечает на вопросы. Антонина показывает. Начали.

И мы пошли. Артур умел быть чужим человеком убедительно: он останавливался там, где не останавливается свой, заглядывал за стеллажи, проводил пальцем по нижним полкам, куда не достаёт побелка, спрашивал не «как у вас тут», а «покажите журнал за четвёртое января». Журнал за четвёртое января нашёлся за восемь секунд — Бэла даже не стала смотреть на корешок, рука сама знала место.

— Температурный лист по третьему чану.

— Вот. Двенадцатое января, перепад на полтора градуса, причина указана: отключение по линии, сорок минут, продукт переведён во второй чан. Акт подписан.

— Кем подписан?

— Мной и Антониной Григорьевной. — Бэла отвечала ровно, только пальцы на портфеле каждый раз перехватывались заново. — Если нужен акт энергослужбы — он подшит отдельно, в папке происшествий.

Артур посмотрел на меня поверх её головы. Во взгляде было: учись, Дорохов, вот так готовятся люди, которые двадцать лет сдавали отчётность в торге.

В сыроварне он остановился у чанов и долго смотрел на градусники.

— Поверка когда была?

— В октябре. Клейма на месте, свидетельства подшиты. — Бэла открыла портфель, не дожидаясь следующего вопроса. — Вот график поверки на год вперёд. Февральская — двадцать шестого, после комиссии.

— А если спросят, почему после, а не до?

— Потому что по графику метрологической службы района, — сказала Бэла, — и график утверждён не нами. Копия утверждения — вот.

Артур хмыкнул. Хмыканье это я знал: так он в Москве принимал работу у поставщиков, когда придраться было не к чему, а признавать это вслух было против его правил.

В створе между сыроварней и творожным он устроил Антонине допрос про санобработку — кто, когда, чем, где записано. Антонина отвечала со сложенными под фартуком руками, всё короче и короче, и на пятом вопросе сказала:

— Артур Гургенович. Вы у меня в цеху третий час. Найдите грязь — тогда спрашивайте.

— Не нахожу, — признал Артур. — Это и подозрительно.

— Это не подозрительно. Это ферма, — отрезала Антонина, и допрос на этом кончился.

Споткнулись мы один раз, и не там, где ждали. У холодильной установки — новой, со станции переливания, добытой через три обмена, — не оказалось технического паспорта. То есть он был, но на прежнего владельца, и в графе «балансодержатель» стояла организация, которой установка уже полгода не принадлежала.

— Вот это вопрос, — сказал Артур, и чужого человека в его голосе стало меньше, а снабженца больше. — За такое не закрывают, но за такое цепляются. Если в комиссии будет человек, которому нужно зацепиться, — он зацепится здесь.

— До воскресенья два дня. Что делаем?

— Делаем правильно. Письмо балансодержателю, акт приёма-передачи задним числом не рисуем, — он поднял ладонь, упреждая, хотя я молчал, — а кладём сверху объяснительную с датами и подписями: установка получена тогда-то, переоформление запрошено тогда-то, ответ ожидается. Бумага, которая честно говорит «мы знаем про эту дыру и вот что делаем», сильнее красивой бумаги без дыры.

Бэла уже записывала. Антонина стояла рядом, сложив руки под фартуком, и по её лицу было видно, что про нижние полки и побелку она Артуру ещё припомнит — но потом, после воскресенья.

Обедали у нас дома. Валентина накрыла в большой комнате, и за столом Артур, дождавшись чая, заговорил о другом:

— Дорохов, два слова про деньги. Мы с Бэлой берём ту квартиру на Кирова. Хозяева согласились до конца года. Шесть тысяч у нас есть, четыре будут к декабрю с артели. Тысячу, как договаривались, я возьму у тебя в долг, без процентов, верну к Новому году. Расписку напишу сейчас.

— Расписку напишешь Зинаиде Фёдоровне, она это любит. — Я отодвинул стакан. — Деньги возьмёшь во вторник, после комиссии. Не из суеверия. Просто во вторник они тебе будут нужнее.

— Логику понял, — сказал Артур таким тоном, что стало ясно: суеверие он оценил тоже.

После обеда мы втроём — я, Бэла и Зинаида Фёдоровна — сочиняли письмо балансодержателю холодильной установки. Письмо на полстраницы рождалось час, потому что Зинаида Фёдоровна браковала формулировки одну за другой.

— «Просим ускорить» нельзя. Ускорить — значит признать, что затянули они, а виноватыми сделают нас. Пишем: «просим сообщить о ходе переоформления».

— А если они вообще не отвечают с декабря?

— Тогда вторым абзацем: «направляем повторно, копия — в адрес вышестоящей организации». — Она занесла ручку. — Копию, конечно, пока никуда не направляем. Но пусть знают, что направим.

Бэла смотрела на неё с уважением ученицы, хотя сама могла бы преподавать такие письма. К четырём у нас был готов конверт, объяснительная с датами в трёх экземплярах и опись папки происшествий. Бумажная оборона цеха стала глубже на один окоп.

— Воскресенье встречаем спокойно, — подвела Бэла итог и впервые за день поставила портфель на пол.

Нина Степановна ждала меня в парткабинете в четыре, как договорились, и я, войдя, в который раз подумал, что эта маленькая комната с двумя столами и одним окном на школьную сторону улицы устроена как продолжение её характера — ничего лишнего, всё по делу, и даже фикус на подоконнике стоит так, словно прошёл собеседование. Всю стену напротив окна занимает стенд, который она перебирает к каждой дате сама, никому не доверяя ни кнопок, ни компоновки, и сейчас на стенде висели материалы январского пленума, аккуратно подчёркнутые синим карандашом в тех местах, которые она считала главными для нашей деревенской жизни.