— Со средой нормально, высшую сдам. Я не про то звоню. — Он понизил голос, насколько позволял коридор. — Мне руководитель сегодня сказал: тема диплома утверждена, та самая, по автоматике учёта. И спросил, не думаю ли я про аспирантуру. Я сказал — думаю. Я правильно сказал?

— Ты сказал правду. Значит, правильно.

— Ага. — Он помолчал, и в паузе было слышно, что он улыбается. — Ладно, там очередь к телефону. Маме привет. В субботу — жду.

Перед сном я записал в блокнот: «10.02 — сессия. 15.02 — комиссия. Мишка — аспирантура?. Катя — Воронеж, в августе». Последние две строчки я записал мельче первых, как пишут то, что ещё нельзя говорить вслух: дети расходились из дома в свои стороны, и торопить это словами не следовало.

Здание областного Совета внутри пахло свежей краской и мокрыми пальто. Красили, судя по подоконникам, на прошлой неделе — к сессии. У регистрации стояла очередь из трёх десятков человек, и очередь эта была особенная: каждый в ней привык, чтобы очередь стояла к нему.

— Дорохов, Сухоруковский округ? — Девушка за столом нашла мою фамилию в списке не глазами, а пальцем, провела строчку слева направо. — Седьмой округ. Ваша карточка. Голосуете карточкой, выступаете с места через микрофон, в президиум записки через дежурного.

Зал был на четыреста мест, заняли его наполовину. Я сел в одиннадцатом ряду с краю — привычка человека, который любит видеть дверь. Через два кресла от меня устраивался немолодой мужчина с лицом директора, которого подняли с производства, и он, поймав мой взгляд, представился без предисловий:

— Гончаров, «Сейм», текстиль. А вы Дорохов, я вас по газете знаю. Это правда, что у вас в артели восемь человек дают двенадцать тонн переработки в месяц?

— В январе было четырнадцать.

— Четырнадцать. — Он повторил цифру так, как пробуют на зуб монету. — После сессии поговорим, если не возражаете. У меня швейный цех простаивает по полсмены, и я хочу понять, что вы знаете, чего я не знаю.

Открыли ровно в десять. Президиум сел. Камера на штативе повела объективом по залу. Встали. Сели. Мандатная комиссия — доклад. Списки — на голосование. Карточки вверх. Опустили. «Единогласно». Снова доклад. Снова карточки. За первый час «единогласно» прозвучало четырежды. Я двадцать раз видел этот порядок по телевизору. Изнутри он шёл быстрее и пах краской.

Вёл сессию председатель облисполкома, но взгляд зала, я заметил, ходил не к нему, а выше и левее — туда, где во втором ряду президиума сидел Стрельников. Стрельников за весь первый час не сказал ни слова. Он слушал, чуть наклонив голову, и записывал что-то короткое не больше трёх раз. Властью в зале было не то, что говорилось с трибуны, а то, что он записал.

По комиссиям читал Лысенко — молодой зам по сельскому хозяйству, который сел на место Семихина в сентябре. Читал он по бумаге, не поднимая глаз, даже там, где перечислял фамилии: «…Гончаров Пэ А, Дорохов Пэ Вэ, Ивлев Эн Эс…» Моя фамилия в его чтении ничем не отличалась от соседних, и я отметил, что мне это нравится.

Аграрной комиссии отвели кабинет на третьем этаже. День заседаний — четверг. Председателем поставили Тополева. Моего Тополева, из сети. Зал загудел — в первый раз не по бумаге. Председатель колхоза во главе комиссии — такого тут не помнили. Тополев встал. Сказал четыре слова: «Работы много. Заседать коротко». Сел. Стрельников записал.

В перерыве, в коридоре у окна, меня нашёл Дымов — не подошёл, а оказался рядом, у него это выходило само.

— Поздравляю с комиссией. Тополев — это удача. — Он смотрел при этом в окно, на площадь. — Через час будут вопросы депутатов к исполкому. Вам на первой сессии выступать не надо. Вам надо записаться и не выступить.

— Чтобы фамилия была в листе, а раздражения не было?

— Вы быстро учитесь. — Дымов позволил себе четверть улыбки. — Телевидение уедет после обеда. Вся настоящая сессия начнётся после телевидения.

Он ушёл к лестнице, а ко мне, выждав, пока уйдёт обкомовский, шагнул от стены человек в полушубке, с шапкой в руках. Лицо было обветренное, незнакомое и при этом такое знакомое по типу, что я мысленно поставил его к нам на ферму ещё до того, как он открыл рот.

— Павел Васильевич? Куликов я, из Тополева, скотник. — Он держал шапку так, как Кузьмич держит кепку, и от этого сразу стал мне симпатичен. — Вы теперь наш депутат, так я по делу. Молокоприёмный пункт у нас в Тополеве закрыли в декабре, возят теперь к вам в Рассветово, а дорога между нами — вы знаете, какая дорога. В распутицу молоковоз не пройдёт. Куда молоко денем — в снег?

— Знаю эту дорогу. — Я достал блокнот. — Говорите точно: когда закрыли, кто подписал, сколько надоев в день.

Он сказал точно — этот человек цифры знал лучше иного зоотехника. Я записал шесть строк, дал ему телефон правления и сказал приходить на приём в субботу. Куликов спрятал бумажку с телефоном куда-то на грудь, под полушубок, надел шапку и пошёл к выходу с прямой спиной человека, который сделал, что собирался.

Я стоял с блокнотом и думал об одном: таких Куликовых в округе — четыре тысячи семьсот. И дорога в распутицу у каждого своя. Куликов тем временем уже шагал к выходу — спина прямая, шапка в руке, человек сделал дело, — и у дверей задержался ровно настолько, чтобы спросить у вахтёра, где тут буфет: пять часов на перекладных требуют своего.

В той жизни я назвал бы это входящим потоком обращений. Поставил бы на него отдельного человека. Здесь отдельным человеком был я.

После перерыва пошли вопросы к исполкому. Я записался. Не выступил. Фамилия — в листе, раздражения — нет. Дымов из своего ряда не обернулся. Но я видел, как он кивнул бумагам.

Назад выехали в шестом часу, уже в полной зимней темноте, какая в феврале наступает между пятью и шестью незаметно для того, кто весь день просидел под казённым светом. Толик вёл УАЗик по накату ровно и спокойно, на перекрёстках сбрасывал загодя, как он всегда ездит в гололёд, и за одну эту манеру его можно было возить в любой обком без поправок на маршрут. Половину дороги я продремал, привалившись виском к холодному стеклу, и проснулся от того, что машина мягко встала у правления и мотор сменил тон с дорожного на ожидающий.

— Приехали, Павел Васильевич. Свет вам включить?

— Сам включу. Иди домой, Толик. Спасибо тебе за день.

Правление вечером звучит совсем иначе, чем утром: батареи остывают и пощёлкивают с правильностью метронома, раз в две минуты, как капля по перевёрнутому тазу под крышей в оттепель. Я включил настольную лампу, не трогая верхнего света, повесил пальто на гвоздь за дверью и сел за стол, который за неделю Москвы и день Курска успел стать как будто шире.

В верхнем ящике стола лежали пять бумаг, которые я собрал за январь и которые вместе составляли портрет того месяца: мандат, декабрьская записка Сухорукова, письмо Нины, вырезка из «Зари» с моим обращением к избирателям и страница из тетради с записью о закрытом шестом годе. Я выдвинул ящик, положил поверх них сегодняшний лист с шестью строками про молокоприёмный пункт и задвинул обратно, и только потом, уже убрав руку, понял, что сделал неправильно. Тот ящик был для того, что закончилось, — а куликовская бумага была самой живой бумагой сегодняшнего дня. Я снова выдвинул ящик, забрал лист и переложил его в рабочую папку на столе, туда, где лежало настоящее: министерское уведомление о комиссии, график ремонта техники и Лёхин список запчастей со слабым местом в виде рулевого редуктора.

Телефон зазвонил в девять — межгород, два длинных.

— Дорохов. — Артур никогда не здоровается по межгороду, бережёт минуты. — Как сессия?

— Записали в аграрную комиссию. Председателем Тополев.

— Тополев — это хорошо. Это твой человек, а думают, что ничей. — В трубке слышался кухонный звук, Бэла что-то двигала по плите. — Теперь слушай меня. Комиссия пятнадцатого. Бэла третий день не спит, переписывает технологические карты. Я ей говорю: карты у тебя лучше, чем на московском заводе. Она мне говорит: вот поэтому и переписываю. Логику понял?