Последний год в Академии начался без фанфар и торжественных речей. Мы просто вернулись с каникул, получили новые учебники и расписание и с головой погрузились в учёбу. Никто не говорил об окончании, но оно висело в воздухе, как запах осенних листьев — неизбежное, близкое, тревожное и радостное одновременно. Практики стало больше. Гораздо больше. Если раньше мы проводили в аудиториях добрую половину дня, то теперь нас выгоняли в поля, в мастерские, в тренировочные залы. Боевая магия занимала три утра в неделю, и магистр Рейн гонял нас до седьмого пота. Мы работали в парах, в командах, в одиночку. Я научилась вызывать изгородь быстрее, чем читала заклинание, а мои корни теперь могли обездвижить противника за секунды. Ларс, который всё ещё проходил практику в гвардии, иногда возвращался в Академию для спаррингов, и каждый раз я видела, как он растёт — не в силе, а в уверенности. Его щиты стали почти непробиваемыми, и Рейн ставил его в пример младшим курсам. Бытовая магия тоже стала серьёзнее. Ильда учила нас выращивать не просто мебель, а целые комнаты — живые стены, полы, перекрытия. Я вырастила небольшую кладовую для трав прямо в нашей гостиной, и теперь там круглый год было прохладно и сухо. Кора, которая к бытовой магии всегда относилась с прохладцей, неожиданно увлеклась и создала светильник, работающий на её жидком огне, — он давал ровный, тёплый свет и не требовал масла. Магистр Ильда похвалила её и сказала, что это тянет на дипломный проект. Артефакторика требовала от нас всё больше точности и силы. Магистр Кейн задал нам проект: создать артефакт, который можно будет использовать в хозяйстве или в бою. Я работала над амулетом для защиты полей от вредителей — он создавал слабую магическую ауру, которая отпугивала насекомых, но не вредила растениям. К концу семестра амулет прошёл первые испытания на нашей тепличной грядке, и я записала результаты в толстую тетрадь. Кейн сказал, что это «добротная работа» и что он ждёт дипломного экземпляра к весне. История и экономика давались мне тяжелее всего. Магистр Грон, который когда-то невзлюбил меня, теперь относился ровно — может быть, потому что я больше не давала поводов для сомнений, а может быть, потому что его фея, та самая колючая зелёная особа, однажды вдруг заявила ему при мне: «Она знает материал, Грон. Перестань цепляться». Грон хмыкнул, но больше не задирал меня на лекциях. Экономику вёл сухой и педантичный магистр Вольф, и я просиживала над его задачами долгие вечера. Налоги, проценты, амортизация — всё это пухло в голове, но я знала, что без этих знаний мне не управлять графством. И продолжала зубрить. Где-то в середине зимы, когда снег завалил Остхельм по самые крыши, а мы сидели в гостиной над конспектами, в Академию пришло известие от короля. Секретарь ректора — тот самый сухой мужчина в чёрной мантии — явился в общую залу и громко зачитал указ. Его Величество устраивал три больших бала для молодых людей с титулом, в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Явка объявлялась обязательной для всех, кто подпадал под эти условия. Первый бал — осенний, второй — зимний, третий — весенний, перед самым выпуском. — Это обязательно? — прошептала я Эйлир, когда секретарь ушёл.— Да, — она пожала плечами. — Королевские балы — это не только танцы. Это смотрины. Король хочет видеть молодых аристократов вместе, хочет, чтобы они знакомились, общались. Это политика. — У меня нет платья, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Для трёх балов. — Будет, — Эйлир улыбнулась. — Я помогу. Мы снова пошли по лавкам. Эйлир, Кора, Лианна и я — целая делегация, вооружённая кошельками и решимостью. Выбирали ткани, кружева, ленты. Спорили о фасонах. Кора хотела, чтобы я взяла красное, Лианна — зелёное, Эйлир — синее. В итоге я заказала три платья. Осеннее — тёмно-синее, с серебряной вышивкой по лифу и длинными рукавами, строгое и элегантное. Зимнее — из тёмно-зелёного бархата, с меховой оторочкой по вороту, потому что в замке зимой было холодно, несмотря на все камины. Весеннее — самое лёгкое, из кремового шёлка с вышитыми по подолу цветами. Когда я примеряла его в последний раз, портниха, пожилая женщина с острым взглядом, сказала: «Вы будете там самой красивой, леди». Я не поверила, но всё равно улыбнулась. Рута тем временем заканчивала свой последний год в Медицинской академии. Травники и аптекари учились три года, и теперь ей предстояли выпускные экзамены. Она присылала письма — короткие, но полные энтузиазма. «Я сдала анатомию трав! — писала она в одном. — Оказывается, корень валерианы действует на нервную систему, а не на сердце, как мы думали!» Я читала и улыбалась. Моя сестра становилась настоящим учёным, и я гордилась ею не меньше, чем собой. Тим, напротив, в Военной академии учился дольше — четыре года, и ему оставалось ещё два. Он по-прежнему грезил морем, но теперь это была не мальчишеская мечта, а цель. В одном из писем он сообщил, что его взяли на настоящее учебное судно, и он провёл в море целую неделю. «Я не спал три ночи, — писал он, — но это было лучшее время в моей жизни». Я перечитала письмо три раза и спрятала в шкатулку, где хранила все письма из дома. Зимний бал приближался, и вся Академия гудела. Девушки обсуждали наряды, юноши — приглашения. Элдрик, разумеется, должен был присутствовать как наследный принц, и мы договорились пойти вместе. Вечером накануне бала он пришёл ко мне в гостиную, принёс маленькую коробочку и, слегка смущаясь, протянул мне. — Это тебе, — сказал он. — К платью.Я открыла. Внутри лежала серебряная диадема — тонкая, изящная, с мелкими изумрудами, похожими на капли росы. Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, — тихо сказал он. — Знаю, — ответила я и поцеловала его. Впереди был бал. А потом — экзамены, выпуск и целая жизнь. Но сейчас я стояла, прижимая к груди маленькую коробочку, и чувствовала себя счастливой. По-настоящему счастливой.

С сестрой мы встретились в нашем кафе за неделю до бала. Рута прибежала раскрасневшаяся, счастливая, и, едва усевшись за столик, выпалила: — Мне предложили остаться! Преподавать! Я чуть не выронила чашку. — В Медицинской академии? Тебе? — Да! — она сияла. — Ректор сказал, что я одна из лучших на курсе, и предложил мне вести семинар по лекарственным травам для младших. Представляешь? Я буду преподавать, и у меня будет своя лаборатория. Маленькая, но своя. И жалованье. — Рута, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза, — это же замечательно. Ты будешь настоящим учёным. Профессором. — Я пока не профессор, — она засмеялась, — но буду. Когда-нибудь. Мы заказали по пирожному и ещё по чашке кофе, и Рута рассказывала мне о своих планах, о том, как она хочет устроить лабораторию, какие травы собирается изучать. Я слушала и думала: моя младшая сестра, которая когда-то выводила кривые буквы на бересте, теперь — преподаватель. Это было похоже на чудо, которое я сотворила собственными руками. И пусть на душе у меня самой было неспокойно, в этот момент я была по-настоящему счастлива. Подготовка к балу захватила всю Академию. Коридоры гудели, как улей, — девушки обсуждали фасоны, юноши мрачно разглядывали парадные камзолы, которые им выдали из факультетских гардеробных. Мы с девочками собирались в нашей гостиной: Кора вертелась перед зеркалом в своём алом платье, которое подчёркивало её огненный дар, Лианна поправляла венок из живых цветов на голове, Эйлир, как всегда, была безупречна в серебристо-голубом. — Ты готова? — спросила Эйлир, застёгивая мне диадему — ту самую, что подарил Элдрик.— Кажется, да, — ответила я, хотя внутри всё дрожало. Мы спустились к каретам. Академия заказала несколько экипажей для студентов, но они были простыми, без гербов. Кора, оглядев нашу карету, присвистнула: — Ничего себе. Я думала, будет что-то попроще.— Это королевский бал, — напомнила Эйлир. — Даже кареты должны выглядеть прилично. Мы забрались внутрь. Я села у окна и смотрела, как проплывают улицы вечернего Остхельма, и сердце колотилось где-то в горле. Я не была на таком большом приёме с тех пор, как закончилась практика во дворце, и теперь волновалась, как первокурсница перед экзаменом. Дворец сиял огнями. Сотни магических светильников освещали главный вход, и гости в пёстрых нарядах поднимались по мраморной лестнице, словно персонажи сказки. Я видела дам в платьях с кринолинами, кавалеров в расшитых камзолах, военных в парадных мундирах. У дверей стояли слуги в ливреях, и один из них громко объявлял имена прибывающих. — Леди Верба Ольховская, — произнёс он, когда я подошла, и я вздрогнула от звука собственного титула. Мы вошли в большой зал. Он был украшен гирляндами из живых цветов — работа дворцовых друидов, — и в воздухе пахло розами и воском. Музыка лилась откуда-то с балкона, и пары уже кружились в центре зала. У стен стояли столы с закусками — фрукты, сыры, крошечные бутерброды на серебряных подносах. — Фуршет, — прошептала Кора, и её глаза загорелись. — Я это обожаю. — Ты это впервые видишь, — заметил Ларс, но она уже не слушала, устремившись к столу. Я оглядела зал в поисках Элдрика и нашла его почти сразу. Он стоял у трона, рядом с королём и группой придворных, в тёмно-синем камзоле, расшитом серебром. Я хотела подойти, но остановилась. Рядом с ним стояла она. Леди Арабелла, его невеста.Она была высокой, темноволосой, с идеально прямой спиной и холодными голубыми глазами. Её платье, тёмно-фиолетовое, расшитое жемчугом, стоило, наверное, целое состояние, и она носила его с той лёгкостью, которая бывает только у тех, кто вырос в роскоши. Она держала Элдрика под руку и что-то говорила ему, наклоняясь близко, почти интимно. Элдрик слушал, но его лицо было напряжённым, а взгляд то и дело ускользал в сторону. Я сжала зубы. Бриония на моём плече тихо зашипела. — Держись, — прошептала она. — Не показывай виду. Я и не показывала. Я весь вечер танцевала — с Ларсом, с Мареком, с каким-то незнакомым капитаном из Военной академии, который представился другом Тима. Мы с девочками смеялись у стола с закусками, и Кора рассказывала что-то смешное про свою кузницу. Я общалась с придворными дамами, которые спрашивали о пшенице, и с советниками, которые интересовались моими артефактами. Я делала всё, что полагается делать на балу. Но уголком глаза я видела, как Арабелла весь вечер не отпускает Элдрика. Она танцевала с ним, прогуливалась под руку, представляла его своим знакомым. И он не мог отказать — помолвка не была расторгнута, и он был связан по рукам и ногам. К полуночи я больше не могла. Голова гудела от музыки и голосов, сердце ныло, а улыбка приклеилась к лицу, как маска. Я попрощалась с девочками, сказав, что устала, и выскользнула из зала. Карета ждала у входа, и я доехала до Академии в тишине, глядя в тёмное окно и не видя ничего. В своей комнате я скинула платье, сняла диадему и села на кровать, обхватив колени руками. И только тогда, когда убедилась, что никто не войдёт, дала волю слезам. Я плакала не от обиды — от бессилия. От того, что между мной и Элдриком стояла не просто женщина, а целая система. Старые договоры, политические альянсы, родовые обязательства. И он ничего не мог с этим сделать. И я ничего не могла.В дверь тихо постучали. Я вздрогнула, вытерла глаза и открыла. На пороге стоял Элдрик. Он был всё в том же парадном камзоле, но волосы растрепались, а глаза были красными, словно он тоже плакал — или сдерживался из последних сил. — Верба, — прошептал он. — Уходи, — сказала я, но голос дрогнул. — Нет. Я не могу. Он вошёл и обнял меня, и я не сопротивлялась. Мы стояли так долго, и он гладил меня по волосам, а я слушала, как бьётся его сердце. — Прости меня, — шептал он. — Прости. Я ничего не могу сделать. Я пробовал говорить с отцом, с королём. Они обещают, но ничего не происходит. А она... — Я знаю, — перебила я, чувствуя, как слёзы снова катятся по щекам. — Ты не виноват. Это всё... всё это. Мы опустились на кровать, и он держал меня за руки, а я смотрела в тёмное окно. — Я уеду, — тихо сказала я. — После выпуска. Вернусь в Ольховку. Буду заниматься хозяйством, полями, виноградниками. И постараюсь забыть всё это. И тебя.— Верба, — его голос дрогнул. — Так будет лучше, — сказала я, не оборачиваясь. — Для нас обоих. Он ничего не ответил. Только сжал мои пальцы и сидел рядом, пока за окном не начал сереть рассвет. А когда он ушёл, я осталась одна — с разбитым сердцем и твёрдым, ледяным решением. Я закончу Академию. Получу диплом. И уеду. Домой. Где меня ждут поля, леса и новый дубовый дом. Где нет королевских балов, помолвок и несбыточных надежд.