Он не дрогнул. Сел ровнее. Поставил портфель на колени.

— Дорохов, я Вам отвечу как физик. Замерить можно. У нас в лаборатории есть рабочий радиометр и ДП-5В для контрольных точек. Я по ним делал курсовые замеры два года подряд. Протоколом оформлю. Документ выпишу.

— Спасибо.

— Я Вам отвечу как человек. — Он подержал паузу. — Если бы Вы попросили меня об этом в феврале, я бы Вас не спросил, зачем. Но сегодня март. И я Вас должен спросить.

— Что Вы хотите знать?

— Вы из тех людей, которые знают что-то, чего не знают другие?

Я выдержал взгляд.

— Сергей Николаевич, я председатель колхоза. Я знаю про молоко больше, чем про физику. Но у меня бывают предчувствия. И когда у меня бывает предчувствие, я готовлюсь. Я не могу Вам сейчас сказать большего.

Он смотрел на меня долго. Снял очки, протёр краем шарфа, надел обратно.

— Дорохов, — он говорил тихо, — я работаю с дозиметрией с пятьдесят восьмого года. Я знаю, что у физика бывают предчувствия. У меня они бывают. И я знаю, что человек, у которого нет физического образования, такие предчувствия испытывать не должен. Если он их испытывает, это что-то другое.

— Не могу сказать.

— Не говорите. Я приеду в апреле. С прибором. По первому звонку.

— Спасибо.

— Только одно условие.

— Слушаю.

— Если выяснится, что Ваше предчувствие серьёзное, Вы мне позволите потом написать научную работу. Не сразу, через годы. Без имён, без места. Просто про феномен.

— Когда выяснится, поговорим.

Он легонько кивнул, отрывая взгляд от меня к окну. Поставил портфель на пол.

— А теперь варенца. У Антонины лучший в области. Я Вам по-человечески говорю: у Вас в варенцовой работает женщина, которая чувствует молоко лучше, чем половина наших на кафедре пищевой химии.

— Я ей передам. Только не говорите этого ей в лицо, она засмущается.

— Не скажу. Скажу её мужу, чтобы он ей сказал.

Я засмеялся. Сергей Николаевич улыбнулся, впервые за разговор.

Мишку с Сергеем Николаевичем мы проводили после обеда. Мишка обнял Валентину дольше обычного; он всегда чувствовал, когда у меня в воздухе висело что-то лишнее, и он по-своему за меня сторожил.

Артур заехал вечером, без звонка, как в декабре. Стряхнул снег в сенях, не садясь, спросил с порога:

— Привезли?

— Привезли. Лежит у Семёныча. И вторая партия, твоя, рядом.

— Сергей Николаевич?

— Сказал: «Дорохов, приеду по первому звонку».

— Зинаида?

— Оформила. Двумя журналами, не сводятся без неё.

— Сеть?

— Договорился с председателями. Через Семёныча пойдёт инструкция в апреле.

— А ты сам?

— А я сам жду.

Он стоял в проёме, в шапке, не снимая, держа варежки в одной руке. Подождал секунду.

— Дорохов. Я тебе одно скажу, и пойду. Я тебя за восемьдесят пятый год, за уборку, за Кольку, за Андрея, за всё это узнал лучше, чем за восемь лет до. И вот что я знаю. Ты не колдун. Ты человек, у которого есть карта, какой нет у других. Откуда, не спрашиваю. Куда, пойду с тобой.

— Спасибо, Артур.

— Спасибо себе скажешь в мае. Если карта верная.

— Если верная.

Он вышел. Дверь за ним хлопнула; я слышал, как он отряхнулся ещё раз, привычным жестом снаружи, и пошёл по двору.

Я надел ватник, вышел на крыльцо. По двору шёл мартовский снег, последний, наверное, в этом году, мягкий, неровный, тот, что ложится и тут же подтаивает. У склада изолятора горел один фонарь; Семёныч там что-то досматривал по своему графику.

Я обошёл правление, прошёл к складу. Семёныч стоял у двери, в ватнике, с фонариком в руке. Увидел меня, не удивился.

— Павел Васильевич. Закрываешь?

— Закрываю.

Он отступил. Я повернул ключ в нижнем замке, потом в верхнем; у изолятора стояло два, с осени восьмидесятого, когда поставили хорошие медикаменты в первый раз. Семёныч проверил, потянул ручку.

— Заперто.

Я взял ключ, прошёл в правление, поднялся к себе в кабинет. Зимы оставалось три недели по погоде. До апреля — четыре. Я открыл верхний ящик стола, положил ключ к документам, которыми я не пользовался часто, но которые с поверхности убирать тоже не следовало.

Ящик закрыл. На столе пусто, ровно, как и должно быть в кабинете председателя колхоза в мартовский вечер восемьдесят шестого года.

За окном падал ровный, тихий снег.

До того дня оставалось семь недель, и всё, что можно было сделать заранее, впервые за семь лет оказалось меньше того, что всё равно придёт.

Февраль восемьдесят шестого. Морозы держались с конца января — минус двадцать днём, минус двадцать пять к утру, без оттепелей и без ветра. Снег на полях лёг плотно, без проталин и без чёрных пятен на южных склонах. Я смотрел из окна правления на школьный двор, где Катя с двумя девчонками сметала с крыльца утренний нанос, и думал об одной простой вещи: для озимой пшеницы такой февраль — подарок, какого редко дают. Для меня — отсчёт. Семь недель до апреля.

В понедельник по селу разошёлся слух, что Стрельников улетел в Москву. Дымов мне накануне сказал по телефону коротко: «Павел Васильевич, у нас в обкоме до съезда — пауза. Первый — на делегации. По нынешним документам ведёт планёрки заместитель». Заместителя я в обкоме за пять лет не видел в работе ни разу. Имя слышал — Семихин Алексей Иванович. Должность — отдел сельского хозяйства, по-новому, после декабрьской перетряски аппарата. По старой иерархии этот отдел вёл сам Стрельников, а заведующий ходил при нём референтом; перетряска сделала из заведующего самостоятельную фигуру с правом подписи в нижнем уровне. Аппаратное движение редко рассказывает о себе само; оно появляется на планёрке.

Йодид лежал у Семёныча на верхней полке изолятора, разнесённый двумя журналами Зинаиды Фёдоровны. Два замка на двери, ключ от верхнего — в верхнем ящике моего стола, между двумя коробками от чернил. Когда я открывал ящик, чтобы взять карандаш, замок попадал в поле зрения. Не настойчиво — как угол рамы Горбачёва на стене кабинета, который я за десять месяцев ни разу не выпрямил. Семёныч в феврале ходил по фермам как обычно, с потёртой брезентовой сумкой через плечо, проверял удои и стельных, и человек со стороны, наблюдая его в коридоре правления, никогда не отметил бы за ним новой собранности. У Семёныча эта собранность была изнутри.

По селу шла обыкновенная зимняя жизнь. Колька дома, рука в гипсе дозаживает, выйдет к концу марта; Зоя в этот февраль впервые за полгода поправилась в лице. Маша Фролова на пятом месяце, ходит с круглым уже животом; Лёха зимой стал чаще возвращаться к семи. Андрей Кузьмичёв сдал зимнюю сессию заочно на четыре по агрохимии и пять по политэкономии; Мишка прислал из Курска короткое письмо — «у нас на кафедре поставили вторую 'БК-нолевую-десятку", смотрю как могу, спасибо, отец», без подписи, по-мишкиному. Катя в школе готовила к восьмому марта вечер; в секретере у Валентины лежали «Подсолнухи» — её первое стихотворение, опубликованное в районной «Заре». Жизнь шла. И в этой жизни у меня — без свидетелей — было ещё одно дело, для которого я держал ключ от изолятора в верхнем ящике стола.

Зимняя сводка по сети была у меня готова к шестому февраля. Четыре колхоза — мой, Тополева, Медведева и Малинина — закрыли год по молоку и зерну в плюсе. Пятый, Ивлевский «Передовой Октябрь», стоял на пороге сети с осени, после того как Ивлев на уборке восемьдесят пятого посмотрел чужую цифру и помолчал минуту. Он позвонил в четверг.

— Павел Васильевич. Я готов. Приеду в среду, подпишем.

— Жду, Иван Фёдорович. В правлении.

Иван Фёдорович Ивлев был осторожный председатель — пятьдесят два года, шестнадцать лет председателем, никогда не лез вперёд без бумаги под рукой. Договор о сотрудничестве у меня лежал в папке Зинаиды Фёдоровны, выверенный до запятой: совместная переработка молока на нашей линии, общая логистика, единая отпускная цена в магазинах сети. Никаких юридических подвохов; вся серая зона — в гл. формулировке «совместное хозяйственное использование производственных мощностей». До Закона об индивидуальной трудовой деятельности оставалось девять месяцев; до Закона о кооперации — ещё полтора года. Мы шли по краю, не заступая.