Утро того дня началось с того, что я пролила кофе на клавиатуру. Кофе был хороший — зерновой, свежемолотый, с кардамоном, как я любила. Клавиатура была старая, видавшая виды, с въевшейся между кнопками пылью с опытных полей. Я честно пыталась её спасти: перевернула, потрясла, вытерла салфеткой. Клавиатура обиженно хлюпнула и перестала печатать букву «п». А поскольку буква «п» в отчёте по урожайности встречается примерно в каждом третьем слове — пшеница, посев, площадь, продуктивность, — это была катастрофа. — Вера, ну ты и растяпа, — сказала я вслух и усмехнулась. Если бы кто-то сказал мне, что к вечеру я в буквальном смысле растянусь на мокрой глине и отправлюсь в иной мир, я бы покрутила пальцем у виска. Но судьба — та ещё шутница. Хотя в тот момент я об этом не думала. Я думала о том, что Катя, моя аспирантка, сейчас ждёт меня в лаборатории и нервно грызёт колпачок от ручки. Катя и правда ждала. Рыжая, конопатая, с вечно испуганными глазами, как у кролика, который только что узнал о существовании лис. — Вера Андреевна, я вчера прогнала регрессионный анализ по влагоудержанию... — И? — И там какая-то ерунда. Коэффициент корреляции отрицательный. Такого не может быть. — Может, — сказала я, натягивая халат. — Если данные вводила ты, а не я, то может всё что угодно. Показывай. Данные и правда были кривые. Я села пересчитывать, и это заняло часа полтора, в течение которых Катя стояла над душой, вздыхала и пахла духами — что-то цветочное, приторное, совершенно неуместное в помещении, где пахнет реактивами и сухим зерном. — Кать, ты на свидание собираешься или на работу? — На работу... — она покраснела так, что конопушки слились в одно рыжее пятно. — Тогда, может, в следующий раз обойдёшься без парфюма? А то у меня тут пшеница, она запахов не любит. — Пшеница не чувствует запахов, — возразила Катя. — У неё нет обонятельных рецепторов. — Это у тебя нет, — отрезала я. — А у пшеницы есть я. Катя надулась, но духи вытерла влажной салфеткой. Я мысленно поставила галочку: воспитание молодых кадров идёт успешно. К полудню я закончила с анализом, съела бутерброд с колбасой — колбаса была так себе, бумажная, но Игорь покупал её по акции и очень гордился, — запила чаем и пошла в поле. Это был мой ежедневный ритуал, обход опытных делянок. Не потому что надо, а потому что тянет. Как тянет прочитать ещё одну главу, когда книга интересная. День был душный, тяжёлый. Воздух стоял густой, как кисель, и пах озоном — где-то далеко, за лесополосой, ворчал гром. Я вышла на край поля номер четыре, где колосилась моя «Светлана-5», и замерла от того особого чувства, которое всегда охватывало меня при виде золотой волны, уходящей к горизонту. Колосья клонились под ветром, шуршали, как сухой шёлк, и пахли хлебом — ещё не испечённым, но уже обещанным. Я наклонилась, провела ладонью по тяжёлым налитым колосьям, и они ответили упругим, живым толчком, как кошка, которая выгибает спину под рукой. — Ну что, девочки, — сказала я вслух. — Доживаем последние деньки? Скоро комбайн. Пшеница, разумеется, мне не ответила. Но если бы ответила, я бы не удивилась. Гром ворчал всё ближе. Я подняла голову и увидела, что небо на западе становится зеленоватым — такого оттенка, какой бывает у старого синяка. У меня упало сердце. Я много лет работала в поле и знала: зелёное небо — к граду, причём к такому, который не просто погладит колосья, а вобьёт их в землю по самые корни. — Катя! — заорала я, хотя она была в лаборатории и услышать меня не могла. — Коля! Град! Мыслей было две. Первая: на двадцать четвёртой делянке стоит элита, единственный в стране массив суперэлиты «Светланы-5». Вторая: если град её положит, я этого не переживу. Я побежала. Под ногами чавкала влажная земля — тяжёлый суглинок, тёмный, жирный, пахнущий грибами и прелой листвой. В карманах халата болтались спички и четыре дымовые шашки, которые я схватила у ангара на бегу. Дымовая завеса — старый, почти забытый метод. Плотный дым поднимается над полем, смешивается с облаками, и градины формируются не такими крупными. Шанс был паршивый, один к десяти, не больше. Но это был шанс. А за шансы надо хвататься, даже если они паршивые. — Коля! — заорала я, увидев механизатора, который прогревал трактор. — Жги с северного края! Я с южного! — Вера Андреевна, вы с ума сошли! — крикнул он в ответ. — Убьёт же!

— Если не сожжём — сорт погибнет! А сорт для меня важнее! Дядя Коля выругался, но побежал к северному краю. Я понеслась к южному, на бегу высыпая шашки из карманов. Ветер уже выл, пригибая колосья к земле, и первые капли дождя — холодные, тяжёлые, как ртуть, — ударили по лицу. Я присела на корточки, спиной заслоняя огонёк, чиркнула спичкой. Ветер задул. Чиркнула второй. Шашка зашипела, повалил густой белёсый дым, пахнущий серой и чем-то едким, от чего сразу запершило в горле. — Давай, родимая, — бормотала я, поджигая вторую шашку. — Дыми, милая, дыми. Третью шашку я зажигала уже лёжа. Град начался — ледяные ядра размером с перепелиное яйцо врезались в землю вокруг меня, взбивая фонтанчики грязи. Одна льдина ударила по спине, пробив халат, и я взвыла от боли — острой, обжигающей, как удар хлыста. Вторая — по плечу, левая рука онемела и повисла плетью. Я перекатилась на бок, прижимая к груди последнюю, четвёртую шашку, и поползла вдоль межи, локтями разгребая грязь. — Вера Андреевна! — голос дяди Коли долетал откуда-то издалека. — Завесу поставили! Ползём назад! Я оглянулась. Дым поднимался стеной — густой, плотный, он застилал небо, и где-то там, наверху, гул града начал меняться: становиться глуше, мягче. Сработало. Или показалось. Но в любом случае дело сделано, пора уходить. Я попыталась встать. Ноги не слушались, спина горела огнём, перед глазами плыли мутные круги. Я сделала шаг, другой — и тут нога поехала на мокрой глине. Самый обычный, до обидного нелепый момент: я поскользнулась. Просто поскользнулась, как поскальзываются на льду или на мокром полу, — нелепо, смешно, взмахнув руками. — Да твою ж... — начала я, но закончить не успела. Мир перевернулся. Я рухнула вперёд, в дренажную канаву, которую сама же велела выкопать прошлой весной. Глубина — всего полметра, но падение было неудачным. Виском — о камень. Обычный камень, даже не валун, просто острая грань. Я ещё успела удивиться — откуда здесь камень? Мы же всё поле очистили... А потом пришла боль. Вспышка. И темнота. И в этой темноте, где уже не было ни града, ни поля, ни колосьев, ни дяди Коли с его трактором, появился запах. Он был не отсюда, не из моего мира. Он пах землёй — но не той землёй, которую я знала. Не суглинком воронежским, не пахотой с кислинкой от удобрений, не мокрой глиной дренажной канавы. Эта земля пахла так, как пахла бабушкина рассада на подоконнике в апреле — тёплая, живая, сладкая, с едва уловимой горчинкой молодых корней. Она пахла детством. Она пахла началом. И я, даже в беспамятстве, успела подумать: «Надо же... какая почва... интересно, какая тут структура...» А потом я перестала быть. Очнулась я от того, что свет резанул по зрачкам, как ножом. Я зажмурилась и первым делом почувствовала запах — густой, тяжёлый, многолюдный. Дым от очага, сушёные травы, кислое молоко, старая солома, застарелый пот. Кислый, резкий, непривычный — так пахнет в домах, где не знают стирального порошка и вытяжки. Я вдохнула глубже, и нос уловил ещё один слой — что-то горьковатое, лекарственное, похожее на ромашку и полынь. Вторым ощущением стала ткань. Одеяло, которым меня укрыли, было тяжёлым и колючим — грубая шерсть, свалявшаяся в комки, царапала подбородок и шею. Я пошевелила пальцами, и они наткнулись на неровную поверхность: соломенный тюфяк, набитый жёстко, с острыми стеблями, которые прощупывались даже через плотную ткань. Под головой было что-то мягче, но сбитое в комья, и от подушки пахло сухой травой и лёгкой затхлостью. Я осторожно разлепила веки — медленно, давая глазам привыкнуть. Надо мной был низкий, закопчённый потолок, сложенный из тёмных, грубо отёсанных балок. По ним плясали красноватые блики — где-то рядом горел огонь. — Очнулась! — Голос прозвучал резко, на грани визга, и я вздрогнула. Голова отозвалась глухой болью в висках. — Очнулась, очнулась! Я повернула голову — и пожалела. Шея затекла, каждое движение отдавалось в затылок, но я всё-таки сумела сфокусировать взгляд. В углу комнаты, сложенный из дикого камня, потрескивал очаг. Настоящий. С живым пламенем, с чугуном на цепи, с пучками трав, развешанными над огнём. Никаких розеток, никаких выключателей, никакого электрического света. «Так, — сказала я себе мысленно. — Вера, спокойно. Ты упала в канаву. У тебя галлюцинации. Сейчас ты закроешь глаза, откроешь — и будешь в больнице, а Игорь будет сидеть рядом и ворчать, что ты вечно лезешь на рожон».