— Спасибо, Алексей Михайлович.

— Не за что. Удачи в декабре.

Он встал. Я встал. Рукопожатие спокойное.

Я вышел из кабинета с папкой в руке. В коридоре было пусто; в обкоме пятница после трёх по тихой неделе была тихой. Я спустился по лестнице к УАЗике, не оборачиваясь.

К шести вечера в правлении я положил папку в Тамаринскую корзинку, как было задумано. Корзинка стояла в шкафу с замком; замок я не запирал, но шкаф закрыл.

Завтра суббота. До декабря десять дней. До пятнадцатого декабря двадцать четыре.

Окно было открыто. Кузьмич ехал со мной.

К семи я был дома.

Валентина сидела на кухне с Катей. Катя читала книгу — Платонов, рассказы по хрестоматии за десятый класс; страницы у неё были истрёпаны больше обычного, видно, читала второй раз. Валентина чистила картошку.

— Ну, что Тимофеев? — Валентина обернулась с картофелиной в руке.

— Тимофеев подписал. Резолюция стоит, папка чистая.

— Значит, главную подпись ты сегодня и привёз.

Катя подняла глаза от Платонова.

— Пап, я сегодня по телевизору видела — про закон. Это и про твою артель тоже?

— И про мою тоже, Кать.

— Значит, у тебя теперь в книгах будет своя строчка. — Она сказала это не в шутку, серьёзно, как говорила всё, что вычитывала. — Я бы такую строчку хотела.

— Тебе будет своя. Своя, не моя.

Она вернулась к книге. К шестнадцати с половиной лет у Кати на крупные события выработалась манера короткого вопроса — но за вопросом теперь стояла мысль, и мысль эта с каждым годом была длиннее самого вопроса.

Я сел.

— Паш. — Валентина поставила передо мной тарелку: картошка с курицей, хлеб, чай. Села напротив. — А ведь дождались.

Я подумал секунду. В августе мы с ней говорили, что «началось»; в октябре — что «дальше будет тише»; теперь она сказала «дождались». Одна и та же тема, разными словами — и каждое слово было правильным по своему месяцу.

— Дождались, Валь. А теперь только всё и начинается.

— Знаю. — Она не стала уточнять.

После ужина Катя ушла к себе. Я подсел к Валентине у плиты. Она вытирала руки полотенцем; полотенце было синее, в клеточку, домашнее.

— В декабре уеду в район на два-три дня. На регистрацию.

— Одного я тебя туда не пущу. — Это было не вопросом.

— Одного и не еду. Кузьмич со мной.

— Кузьмич? — Она чуть удивилась, и удивление тут же прошло. — А ведь верно. С Кузьмичом — верно. Он сам напросился?

— Сам. Я и слова сказать не успел.

— Тогда совсем хорошо. — Она помолчала, потом добавила то, без чего не обходился ни один мой зимний отъезд: — Шарф возьми. В районе на ветру без шарфа в декабре и тебе несладко.

— Возьму шарф. Как всегда.

К десяти я выключил верхний свет; мы пошли в спальную. Катя в своей комнате уже погасила. У Артура и Бэлы через двор горело окно: поздний ужин, как всегда. У Кузьмичёва дома свет был погашен; Кузьмич рано ложился по средам, и сегодняшняя среда не была исключением.

Я лёг.

Перед сном минут двадцать в голове по моей старой методике перебирал даты декабря. Первое декабря понедельник. Второе вторник. Третье среда. Я выбрал второе. Вторник, второе декабря восемьдесят шестого года, утром в район с Кузьмичом, в исполком с тёмно-серой папкой без надписи.

После этого должна была быть страница, которую я ещё не знал. Семихин с прокурорским был на этой странице. Дымов на ней тоже был. Тимофеев с резолюцией «ознакомлен». Корытин по телефону. Москва по своим каналам.

И я с папкой в Тамаринской корзинке.

Закрыл глаза.

Окно было открыто. До второго декабря одиннадцать дней. До пятнадцатого двадцать четыре. Между этими двумя числами лежала моя следующая работа.

У Кузьмичёва в окне ещё горел свет — Тамара не легла. На моём столе в правлении, в шкафу, на нижней полке стояла Тамаринская корзинка с папкой устава. Завтра она пойдёт со мной по графу. Я этому графу не сопротивлялся.

Второго декабря во вторник утром в районе шёл снег.

Не сильный; первый настоящий за зиму. Сухой, мелкий, ложащийся на дорогу тонким ровным слоем, ещё не уплотнённый колёсами. УАЗик Толика выехал из «Рассвета» в семь сорок, к восьми двадцать пришёл в районный центр. Я сидел спереди; Кузьмич сзади, в тулупе, кепка на голове, не в руке. На коленях лежала Тамаринская ивовая корзинка с тёмно-серой папкой. Папку я с пятницы держал в шкафу с замком; в субботу и воскресенье не трогал; в понедельник перед отъездом достал и переложил в корзинку, как было задумано.

Кузьмич всю дорогу молчал, смотрел в окно: в первый день зимы он всегда держал свой режим тишины, я это с семьдесят восьмого выучил. В районный центр он со мной в УАЗике ездил редко — сегодня был третий раз за восемь лет.

Толик остановил у площади перед райисполкомом, не у самого входа. Я попросил так заранее. Так фасад был виден со стороны, не в упор.

Кузьмич вышел первый, придерживаясь рукой за дверцу. Колено у него с октября болело меньше, но в первое утро со снегом пошаливало. Я подал ему руку; он отказался: «сам, Палваслич, сам», и встал на снег самостоятельно.

К входу пошли вместе.

Райисполком: серое здание в три этажа, с парадной лестницей и широким крыльцом. У крыльца возилась дворничиха, посыпала ступени солью. Мы прошли мимо неё, поздоровались; она в ответ кивнула, узнав Кузьмича.

В вестибюле дежурный знал нас обоих в лицо; поднял глаза от своего журнала.

— Павел Васильевич. К кому?

— К начальнику. По регистрации.

— На второй этаж, к секретарю. Кабинет восемь.

— Понял, спасибо.

Поднялись.

В коридоре второго этажа пахло мастикой; полы натёрты накануне. У восьмого кабинета у двери на стуле уже сидели двое: пожилая женщина в платке, видно, с заявлением о пенсии; и мужчина средних лет с папкой на коленях. Я их не знал.

Я постучал, не садясь.

— Войдите.

Секретарь, женщина лет сорока пяти, в строгом костюме, очки на цепочке. Она меня знала: год назад я к Сухорукову через неё пару раз заходил.

— Лидия Семёновна.

— Павел Васильевич.

— К начальнику.

— У него с девяти приём по личным вопросам. Подождёте?

— У меня не личный. По регистрации.

— По какой?

— Артель «Рассвет-Плюс». Из «Рассвета».

Она подняла глаза.

— Вы один?

— С товарищем Кузьмичёвым.

Она посмотрела через моё плечо. Кузьмич стоял у двери, корзинка в руке. Лицо ровное.

— Сейчас сообщу.

Она подняла телефонную трубку, что-то коротко сказала. Потом мне:

— Заходите. Минуту подождёт.

Мы зашли.

В кабинете за широким столом сидел человек, которого я раньше не видел. Сорок с небольшим, плотный, в костюме обычного качества; на лацкане значок «Отличник народного контроля». На стене за его спиной висел портрет Горбачёва, а под ним табличка с фамилией: «Зимаков Виктор Степанович». Не Сухоруков. Сухоруков ушёл, как он и говорил, в ноябре; на его место с двадцать четвёртого ноября поставили Зимакова. Я о нём знал по фамилии, не по лицу.

— Павел Васильевич.

— Виктор Степанович.

— Товарищ.

— Кузьмичёв.

— Здравствуйте. Садитесь.

Я сел. Кузьмич справа от меня, чуть в стороне; корзинку поставил на пол у ноги. Зимаков смотрел на нас секунду, оценивая. Я смотрел на него.

— Чем могу.

— Артель «Рассвет-Плюс». Подаём документы на регистрацию.

Я открыл корзинку, достал тёмно-серую папку. Положил перед Зимаковым на стол.

Он не стал открывать папку сразу. Сначала перевёл взгляд на меня.

— Артель, — сказал он. Так, будто пробовал слово на вес.

— Артель «Рассвет-Плюс». По Закону об индивидуальной трудовой деятельности от девятнадцатого ноября.

— Закон вступает в силу с первого мая восемьдесят седьмого. До мая, Павел Васильевич, рано. Вы ведь это знаете?

— Знаю. Но подзаконные акты предусматривают регистрацию уже с декабря — по решениям областных властей. Я как раз в этом окне.