Я не уточнил. Семёныч сегодня в правлении был не для своих вопросов; он был для меня, как и обещал во вторник.

Лёха Фролов спросил про магазин номер два. Я ответил коротко: магазин остаётся за колхозом, артель работает с ним по договору поставок. Лёхе это нужно знать как завхозу; он принял.

Маша Фролова — про детский паёк по магазину. Я переадресовал Антонине; Антонина сразу ответила, что детский паёк остаётся прежним, без изменений.

Крюков спросил про семена. Я ответил, что артель к семенам не имеет отношения; зерновое — колхоз, как было.

К двум часам люди разошлись. В кабинете остался один Семёныч.

— Палваслич. Тут тебе. Только это не от меня — Тамара через Кузьмича просила передать.

В руках у него был свёрток в коричневой бумаге. Семёныч положил его на мой стол.

— Что там?

— Корзинка. Из ивы, маленькая, на руку. Я её Тамаре из района в субботу привёз, по её заказу, — а она вот тебе вернула, уже с делом.

Я развернул бумагу. Внутри — небольшая плетёная корзинка, крепкая, аккуратной работы.

— Тамара велела передать: бумаги по артели держи в ней. Чтоб папка не из рук в руки шла, а через корзинку. Примета у неё такая, деревенская.

— Скажи Тамаре — спасибо. И что примету я уважу.

— Скажу. Она обрадуется. — Семёныч ушёл.

Я остался в кабинете один. Корзинку убрал в шкаф; в неё я завтра положу первую правленую папку, как сказала Тамара через Кузьмича. Тамаринские деревенские приметы у меня вызывали уверенное уважение восьмой год; я их не оспаривал и не обсуждал.

К пяти вечера зазвонил телефон.

— Дорохов.

— Дорохов, это Тополев. У нас в районе уже все только про закон и говорят. Я сегодня в правлении весь день, ко мне в кабинет с восьми утра по три раза заходят: один спросить, другой руку пожать, третий — что-то про артель, мол, «у вас в Рассвете». Я их к тебе отсылаю. Но и сам, чего греха таить, загорелся. Я ведь тоже хочу.

— Погоди, Тополев. В декабре первой регистрируется наша артель. Не твоя — и не сразу. Сначала пройдёт наша, по ней посмотрим, какая реакция, где препятствия. А уж после буду помогать и тебе, и Полынину, и Медведеву, и Ивлеву — кто попросит. Но не все разом.

— Понял. Подожду, раньше времени не загорюсь.

— И тем, кому будешь рассказывать, передай: в декабре я весь на регистрации. После декабря позвоню сам.

— Передам слово в слово. — Он чуть помедлил. — Дорохов. Ты не думай, я не вперёд тебя лезу. Я в очередь становлюсь. Просто хочу, чтоб ты знал: я — за.

— За это и спасибо, Тополев. Очередь упомню.

Шорохи в трубке стихли. Через пятнадцать минут Полынин. Через час Медведев. Ивлев не позвонил; у него в правлении телефон работал плохо, междугородняя из Ивлевского села выходила через две станции. От него я ожидал письма.

Каждому я говорил одно и то же. «Подождите. Сначала наша. После Вам помогу. Не одновременно». Каждый принимал без возражений. Сеть к этой формуле была подготовлена ещё в сентябре, после семинара; они её ожидали.

К шести вечера в правлении наступила тишина. Деревня обходным ходом разошлась по домам. Я остался в кабинете один.

Включил телевизор: «Рекорд» в углу, маленький, чёрно-белый, для рабочих сводок. В девять должен был выйти вечерний выпуск программы «Время» с длинным сюжетом о Верховном Совете; я знал, что будут показывать.

Лампу не выключал. Сидел за столом, ждал.

В восемь сорок в правление зашёл Кузьмич.

— Палваслич. Телевизор-то включил уже?

— Включил. Греется.

— Тогда я с тобой посмотрю. Одному такое смотреть несподручно.

Он сел на стул у окна. Кепку положил на колено. Лицо ровное, без выражения.

Через десять минут зашёл Семёныч. За ним Лёха Фролов. Потом ещё двое мужиков из села, я их по имени помнил, но не близко. Все сели на стулья у стены. К девяти в правлении в моём кабинете собралось одиннадцать человек.

Никто не разговаривал.

В девять начался выпуск.

Голос диктора. Сюжет о заседании Верховного Совета. Короткие планы зала. Лица депутатов. Горбачёв на трибуне несколько секунд, без звука; диктор в это время говорил о повестке. Потом короткий фрагмент речи Горбачёва, с записи дневного заседания. Я не вслушивался в содержание; я смотрел на лица в кабинете.

У Кузьмича лицо было ровное. У Семёныча серьёзное. У Лёхи внимательное, как у работника, который слушает указание мастера. У двоих мужиков спокойное, без эмоций, как у деревенских людей, которые много раз в жизни слышали важные сообщения по телевизору и научились им не реагировать сразу.

Сюжет шёл четыре минуты. Закончился.

После сюжета другая повестка. Афганистан, фигурное катание, погода.

Я выключил телевизор.

В кабинете было тихо.

Кузьмич встал не сразу. Поправил кепку.

— Палваслич. — Кузьмич встал не сразу, поправил кепку. — Когда в исполком едешь?

— В первой декаде декабря. Не позже пятнадцатого.

— Кузьмич с тобой.

— Я думал ехать сам.

— Кузьмич с тобой, — повторил он, и это уже было не предложение. — Не для бумаг: бумаги твои, в них я тебе не помощник. А для того, чтоб у тебя в машине рядом сидел человек, которого ты знаешь с семьдесят восьмого. Начальник исполкома на один этот факт половину своего решения сам и спишет. Так что не спорь.

Я подумал секунду.

В этой реплике у Кузьмича была одна точная вещь. Начальник райисполкома — не Сухоруков, а его сменщик — в декабре будет принимать незнакомое решение. По канцелярии у него лежит ясный документ, по которому отказать легко. Если рядом со мной сидит Кузьмич — деревенский, известный на весь район, орденоносец восьмидесятого года, — у начальника исполкома половина решения снимется без слов.

— Не спорю. Едем вдвоём.

— Вот и сговорились. — Он поднялся. — Спокойной ночи, Палваслич.

— Спокойной ночи, Кузьмич.

Кузьмич надел кепку, не на голову, в руку. Вышел. За ним — Семёныч; за ним — остальные.

Я остался в кабинете один.

Закон вышел.

В голове у меня лежало одно слово, которое я не произносил вслух с октября: окно. Окно из подзаконных актов открывалось с завтрашнего дня. До пятнадцатого декабря оно у меня было двадцать пять дней. После пятнадцатого оно становилось формальностью, по которой Семихин с прокурорским уже работал бы по любому ходу.

Я открыл блокнот.

На новой странице — дата: 19 ноября. И ниже, по моей старой манере:

Окно открыто. До 15 декабря. Кузьмич едет со мной.

Закрыл.

В пятницу двадцать первого ноября к четырём дня я был у Тимофеева в обкоме.

Зинаида в среду и в четверг перепечатала папку набело. Кагановские правки внесены; устав, протокол, обоснование, четыре приложения. Я привёз в той же тёмно-серой папке без надписи, в которой получил её в понедельник.

Тимофеев читал не быстро. На каждом листе пометка карандашом сбоку. Где-то один значок, где-то два. Он не комментировал по ходу; только в конце.

— Павел Васильевич. По уставу у меня к Вам три замечания. Не структурные; по формулировкам. Я их Вам самостоятельным листом напишу; могу к понедельнику.

— Жду листом к понедельнику. По формулировкам поправить — дело быстрое.

— По протоколу собрания работников всё чисто. По обоснованию у Вас цифры свежие; за пятый и шестой год. Это хорошо.

— Спасибо.

— По приложениям у меня вопрос только по армянской линии. Не по содержанию; по терминологии. У Вас в приложении номер два стоит «армянский маринад по семейному рецепту». Я бы заменил на «маринад по рецепту, представленному работником артели, Б. Г. Мкртчан». Так в любой проверке Вы прикрыты по части семейности.

— Дельно. Заменю — «по рецепту работника артели» и впрямь чище.

— Тогда — резолюция.

Он взял ручку. На титульной странице, внизу справа, написал размеренным канцелярским почерком:

Ознакомлен. А. М. Тимофеев. 21.11.1986.

Закрыл папку.

— Резолюция стоит. По форме чистая. Регистрируйте в декабре. Я Корытину сегодня отзвонюсь через обкомовский, что у меня по Вашему уставу замечаний по существу нет.