Люди — выбегали на улицу. Не прятались — выбегали. Дети — скакали по лужам, которые росли на глазах. Бабки — крестились (Антонина Григорьевна — первая: «Слава богу… Слава богу…»). Мужики — стояли, задрав головы, и — мокли. И — улыбались.

Кузьмич — я увидел его потом, вечером, когда дождь ещё шёл (шёл — пять часов, щедрый, долгий, тёплый). Он стоял посреди четвёртого поля — один, в кирзовых сапогах, без шапки (шапку — снял, впервые на моей памяти), задрав голову к небу. И — хохотал. Громко, раскатисто, по-кузьмичёвски. Усы — мокрые. Лицо — мокрое. Телогрейка — мокрая. И — хохотал. Потому что — полтора месяца. Потому что — ночами с лопатой. Потому что — «мать твою, работает». И потому что — дождь. Наконец-то — дождь.

Я стоял на крыльце правления. Смотрел. Дождь — стучал по козырьку, по ступенькам, по моим сапогам. Вода — бежала по канавам, по колеям, по дорогам — мутная, рыжая, пахнущая землёй и пылью.

Знал — конечно. Конец июля. Дождь. Август — нормальный. Всё — как в памяти.

Но — чертовски приятно. Знать — одно. Чувствовать, как капли бьют по лицу, и слышать, как Кузьмич хохочет на поле, и видеть, как Антонина крестится у коровника, и знать, что Крюков — сейчас — стоит где-нибудь на краю поля и гладит мокрые колоски кончиками пальцев, — это другое.

Это — жизнь. Не из книги. Не из памяти. Настоящая.

Дождь шёл до вечера. Потом — ещё ночь. Потом — утром — снова. Два дня. Земля — напилась. Пруд — начал наполняться. Речка — поднялась. Трещины в земле — закрылись.

Тридцатого июля — утро после дождя. Солнце. Свежесть. Воздух — чистый, промытый, пахнущий мокрой землёй и травой. Температура — двадцать четыре (после недель за тридцать пять — как курорт).

Я стоял на краю четвёртого поля. Пшеница — зелёная, мокрая, блестящая. Капли — на колосках, как бусы. Земля — тёмная, влажная, живая.

Потери — двенадцать-пятнадцать процентов. Как считали. Как планировали. Как — знали.

Дождь прошёл. Засуха — позади. Впереди — август, уборка, результат.

И — «Рассвет» — на виду. У района. У области. У всех.

Блокнот. Карандаш.

'30 июля. Дождь. Два дня. Засуха — закончилась.

Потери «Рассвета» — 12–15%. Потери по району — 30–35%. Потери Хрящева — 45%+ (его проблемы).

Сухоруков — приедет на следующей неделе. С инструктором обкома. Показать поля. Показать результат.

Хрящев — враг. Открытый, злой, с обкомовскими связями. Запомнить.

Кузьмич — хохотал под дождём. Антонина — крестилась. Крюков — гладил колоски. Люди — стояли на улице и мокли. И — улыбались.

Теперь — уборка. Первая настоящая проверка. Всё, что мы сделали — посевная, мульча, полив, ночи без сна — всё сойдётся в одной цифре: центнеры с гектара.

Эта цифра — или спасёт нас. Или — похоронит.

Не похоронит. Я — знаю.

Но — работы впереди — ещё столько же.'

Закрыл блокнот. Посмотрел на поле — зелёное, мокрое, живое.

Работаем.

Август пришёл — и принёс золото.

Не метафору — буквально. Пшеница на четвёртом и пятом полях — шестьсот гектаров, «Одесская 51» — вызрела, набрала цвет и вес, и стояла теперь — стеной, тяжёлой, густой, золотой в утреннем свете. Триста из них — бригада Кузьмича. Колосья — полные, тугие, наклонённые к земле от тяжести зерна. Я сорвал один — растёр в ладони. Зёрна — крупные, янтарные, сухие. Крюков — рядом — тоже сорвал, тоже растёр, поднёс к глазам (близорукость), и сказал:

— Палваслич. Это — двадцать пять. Минимум.

Двадцать пять центнеров с гектара. Когда средняя по области — восемнадцать. Когда соседи после засухи — двенадцать-четырнадцать. Когда Хрящев — десять (если честно считать, а не приписывать).

— Минимум, — повторил я. — Может — больше?

Крюков снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на поле — долго, профессионально, щурясь.

— Может, — сказал он. — Двадцать семь — двадцать восемь. Если уберём без потерь. Если комбайны не подведут. Если погода…

— Погода — будет, — сказал я. И — не объяснял откуда знаю.

Уборка. В сельском хозяйстве — это как финал чемпионата. Всё, что делал весь год — пахал, сеял, удобрял, поливал, мульчировал, не спал ночами, — всё сходится в одной точке: комбайн идёт по полю, зерно — в бункер. Цифра. Центнеры с гектара. Приговор или оправдание.

Два комбайна. «Нива» — СК-5, основная рабочая лошадка советского зернового хозяйства. Первый — штатный, колхозный, ходивший десять сезонов (но обслуженный Василием Степановичем с нежностью, которую другие мужики проявляли к жёнам). Второй — воскрешённый на рембазе Зуева в марте, перебранный Сидоренко, с новыми подшипниками и отрегулированным молотильным барабаном.

Два комбайна на две тысячи восемьсот гектаров — мало. Катастрофически мало. В «ЮгАгро» — двенадцать «Клаасов» на пятнадцать тысяч гектаров, и считалось — впритык. Здесь — два на две восемьсот. Значит — работать с рассвета до темноты. Без выходных, без перерывов (кроме заправки и обеда — в поле, на ходу). Гонка со временем: до осенних дождей — три-четыре недели. Если не успеть — зерно прорастёт в колосе, и всё — зря.

Первого августа — вышли.

Кузьмич — за штурвалом лично. Не потому что обязан — потому что «не доверяю пацанам мой участок». Его триста гектаров — его пшеница — его бригадный подряд. Он сам сеял, сам поливал ночами, сам раскладывал мульчу — и сам убирать будет. Точка.

Я стоял на краю четвёртого поля — в пять утра, в рассветном тумане — и смотрел, как Кузьмич заводит «Ниву». Двигатель — рыкнул, чихнул (привычка старой техники — чихать для приличия, прежде чем работать), и — заревел. Жатка — опустилась. Хедер вошёл в пшеницу — и поле начало отдавать зерно.

Гул комбайна. Пыль — золотистая, мелкая, зерновая — повисла в воздухе, подсвеченная рассветом. Колосья — ложились под жатку ровно, послушно. Молотильный барабан — ровный гул, без стука (Сидоренко отрегулировал идеально). Зерно — рекой — в бункер.

Я смотрел и думал: каждый раз — как в первый раз. В «ЮгАгро» — пятнадцать уборочных кампаний. Пятнадцать раз — одно и то же: комбайны в поле, зерно в бункер, пыль, жара, цифры. И каждый раз — волнение. Потому что — земля. Потому что — результат живой, осязаемый, который можно взять в горсть и сказать: «Вот. Это — наше. Это мы вырастили.» Никакой PL-отчёт не даёт такого чувства.

Ток — площадка за правлением, бетонированная (частично — остальное — утоптанная земля), с весами, с зернохранилищем (бывший амбар — деревянный, но крепкий), с навесом от дождя. Здесь — принимали зерно. Здесь — взвешивали, сушили, сортировали. Здесь — рождалась цифра.

Лёха Фролов — на месте. Кладовщик — при весах, при бумагах, при зерне. Лёха за девять месяцев изменился: не тот испуганный парень, который мямлил «я ж не умею». Другой — спокойный, собранный, с журналом приёмки в руках, с карандашом за ухом (научился у Зинаиды Фёдоровны). Каждый грузовик — взвесить, записать, оформить. Всё — чисто. Ни одного килограмма мимо ведомости.

Я стоял рядом — проверял. Не потому что не доверял Лёхе. Потому что — привычка из «ЮгАгро»: контролировать ток лично. Первый день. Первый грузовик. Первое зерно.

Грузовик — ГАЗ-53, кузов — открытый, полный зерна. Толик за рулём (кто ещё). Подъехал, встал на весы. Лёха — записал вес полного, потом — пустого. Разница — три тонны двести. Чистое зерно. С четвёртого поля.

— Есть, — сказал Лёха. И — улыбнулся. Первый раз за уборку — улыбнулся.

К вечеру первого дня — двадцать тонн на току. С четвёртого поля. Бригада Кузьмича.

Ко второму дню — сорок. К третьему — шестьдесят пять. Темп — нарастал. Комбайны работали от рассвета до темноты. Кузьмич — за штурвалом по двенадцать часов (я пытался сменить — отказался: «Мой участок, Палваслич»). Серёга — на втором комбайне, на пятом поле (озимые, попроще). Грузовики — челноком: поле — ток — поле — ток. Толик — без перерыва. Второй водитель — Генка Прохоров (тот самый, Михалычев бывший подельник, — теперь на грузовике, честно, под присмотром Лёхи).