— Паш, а ты заметил, что у нас сегодня было?

— Полный дом. Заметил.

— Полный — и последний такой. — Она сказала это без грусти, тоном учительницы, объявляющей конец четверти. — В августе Катя уедет. Мишка хоть и в деревне будет, а уже свой дом запросит, вот увидишь, ему двадцать три. И останемся мы с тобой вдвоём — первый раз за двадцать два года. Я почему говорю заранее: я видела, как это у других бывает. Кто заранее не подумал — те потом в пустых комнатах эхо слушают. А кто подумал — у тех просто дом становится тише и больше. Я хочу, чтоб у нас — второе.

Я подошёл и встал рядом, к окну. В саду Катя что-то горячо доказывала Мишке, размахивая веткой, Мишка отмахивался дипломом, и из открытой форточки тянуло сиренью, тёплой землёй и наступающим сенокосом.

— Будет второе, — сказал я. — У нас с тобой, Валя, дом никогда не был из комнат. Он у нас из людей. А люди никуда не деваются — они просто расходятся сеять по своим полям. Ездить будем. Письма будут. Внуки, опять же, по всем расчётам, в перспективе двух пятилеток.

— По всем расчётам. — Валентина качнула головой и встала рядом, плечом. — Циник ты мой плановый. Двадцать два года слушаю — привыкнуть не могу.

Мы стояли у окна, пока в саду не стемнело и спор поколений не перешёл в смех, и я думал о том, что июнь восемьдесят седьмого, что бы там ни готовила осень восемьдесят восьмого, я запомню вот таким: диплом в синей корке, «отлично» за сочинение про старика на краю поля, новый порядок отгрузки на трёх листах и жена, которая заранее, по-хозяйски, готовит наш дом к тому, чтобы стать больше.

В блокнот в тот вечер легла одна строка: «Семья — сделано. В совершенном виде». И я впервые за месяц закрыл его с лёгким сердцем — но, уже закрыв, открыл снова и дописал ниже, мелко, рабочее, потому что лёгкое сердце лёгким сердцем, а календарь календарём: «Июль: экзамены Бэлы; уборка — готовность к 15.07; письма — передать Мишке с 1 августа; осенью — семинар для председателей вместо ста писем поодиночке: один день, наши цеха, наши журналы, пусть смотрят руками». Последняя мысль пришла только что, за столом, между пирогом и чаем, и была, кажется, самой дельной за месяц: сто писем — это сто ответов, а один семинар — это сто свидетелей. Свидетели в наступающие времена обещали быть нужнее переписки.

Июль начался с того, что в правлении зазвонил телефон, которого вчера ещё не существовало.

Аппарат стоял на тумбочке у окна, новенький, с ведомственной биркой, и звонил он не из района и не из области — он звонил с фермы. Мишка, заступивший на свою инженерную должность первого числа, к третьему дотянул кабель от правления до весовой и молочного цеха — настоящий, в гофре, взамен полевого, который рвался каждую распутицу, — и теперь стоял на том конце линии и требовал, чтобы я снял трубку, потому что «связь без первого звонка не считается сданной».

— Алло, — сказал я в новую трубку. — Правление слушает.

— Говорит ферма! — Голос у сына был торжественный, как у Левитана. — Павел Васильевич, докладываю: на весовой две и три десятых тонны с утренней дойки, температура в цеху по норме, Антонина Григорьевна просила передать, что лично она в эту трубку кричать не будет, у неё голос и так слышно. Связь сдана?

— Связь сдана. Премия — обед у матери.

— Принято. И ещё, пока ты на проводе. — Голос из торжественного стал рабочим. — Тут к аппарату очередь образовалась. Антонина Григорьевна говорит, раз уж я всё равно стою, передай: бидоны новые пришли некомплектом, крышек на треть меньше. Семёныч просит йод и марлю выписать. И Лёха спрашивает, во сколько планёрка. Это, бать, всё ещё сдача связи или уже эксплуатация?

— Это, Михаил Палыч, называется «связь заработала». Привыкай: теперь ты узнаёшь всё первым.

Это была первая строчка новой эпохи нашего хозяйства, и я внёс её в блокнот с удовольствием, которое не стал от себя скрывать. Девять лет всё, что происходило на ферме, доходило до правления со скоростью пешего хода или, в лучшем случае, велосипеда. Теперь оно доходило со скоростью звука. Мелочь. Из тех мелочей, из которых, как из зёрен, состоит вся разница между «терпимо» и «по-людски».

Мишка въелся в работу с жадностью, которой я за ним прежде не знал. За первые две недели он, кроме кабеля: перебрал и поставил на учёт всю контрольно-измерительную мелочь по цехам; завёл на ферме журнал расхода электроэнергии по часам и обнаружил, что треть месячного счёта нагорает впустую, ночью, из-за двух старых калориферов, которые никто не выключал «на всякий случай»; и взялся за главное — за горючее. По горючему у него вышел первый производственный конфликт: учётчик гаража, человек пожилой и обидчивый, усмотрел в мишкиных талонах с двойной подписью недоверие к себе лично и пришёл жаловаться. Я выслушал и спросил только: «Расход за июнь против мая?» Расход за июнь, при той же работе, вышел на семь процентов ниже. Учётчик подумал и жаловаться передумал: семь процентов — это был аргумент, понятный человеку его поколения лучше любых слов про автоматизацию.

А письма Мишка читал по вечерам, в правлении, за отдельным столом, который ему поставили у окна. Отвечал по моим тезисам, но всё чаще — сам, принося мне на подпись уже готовое, и по этим готовым ответам было видно, как быстро он осваивает жанр: первые выходили инженерно-сухими, как спецификации, а к концу июля в них появился воздух. На моё замечание об этом он ответил без смущения: «Я понял систему, бать. Им же не справка нужна. Им нужно, чтобы с ними поговорили. Справку я в приложение выношу».

Он же, разобрав за месяц всю накопившуюся почту, выдал мне сводку, которой я не заказывал, но которой обрадовался, как подарку: систематизировал двести семьдесят писем по типам вопросов. Сорок процентов — как оформить артель юридически. Двадцать пять — как считать паи и оплату. Пятнадцать — как строить отношения с колхозом и районом. Остальное — россыпью, от рецептуры сыра до жалоб на жизнь. «Это же готовая программа твоего семинара, бать, — сказал он, подавая листок. — Не надо придумывать, чему учить. Они сами написали».

Семинар мы назначили на конец сентября, после уборки, и оргвопросы я провёл через аграрную комиссию — Тополев идею оценил мгновенно и по-своему: «Умно, Дорохов. Сто человек у тебя в цехах потопчутся — потом каждый у себя дома свидетель: видел своими глазами, никакая не кормушка». Облисполком, к моему лёгкому удивлению, не только разрешил, но и вписал семинар в свой план мероприятий — сказывался очерк и, подозреваю, чьё-то желание отчитаться наверх живым примером гласности в действии. Пусть отчитываются. Нам годилось и так: чужая отчётность, работающая на нашу оборону, — это лучший из видов чужой отчётности.

На июльском приёме избирателей случилось и личное продолжение свадебной истории: Грач пришёл последним, дождался, пока выйдет предыдущий, и спросил, глядя в стену, как пишутся письма в Курск, «ну, чтоб не по-дурацки». Верина подруга, операционная сестра с каблуками, уезжая после свадьбы, оставила ему адрес. Я выдал ему три совета из чужой компетенции — писать как говоришь, не умничать, спрашивать про неё больше, чем рассказывать про себя, — и Грач ушёл с лицом человека, получившего наряд на незнакомую работу. Тетрадь наказов этот визит не пополнил. Пополнил он что-то другое, чему в моём хозяйстве учёта не велось, но что я ценил не меньше надоев.

Бэла сдавала экзамены в середине июля, и за эти четыре дня артель, по-моему, переработала меньше, чем за любые другие четыре дня года, потому что половина цеха думала не о твороге, а о том, как там в Курске наша Бэла Суреновна.

Волновались зря. Химию она написала на пятёрку — сказались полгода за школьным учебником и, подозреваю, тридцать лет у плиты и чанов, потому что технологическая химия была для неё не наукой, а биографией. По специальности получила «отлично» с формулировкой экзаменатора, которую Артур потом пересказывал всем, кто не успел спрятаться: «Голубушка, вы у меня спрашивайте, а не я у вас». Сочинение — четыре, и эту четвёрку она переживала больше, чем стоило, пока Катя авторитетно не заверила её, что четыре за вступительное сочинение — «это пять с поправкой на страх комиссии перед роно».