Двадцать девятого мая, в пятницу, страна узнала новость, от которой газеты на сутки потеряли дар речи, а потом обрели его с непривычной силой: накануне вечером, в день пограничника, на Красной площади сел самолёт. Маленький, спортивный, западногерманский. Пилоту было девятнадцать лет.

Деревня обсуждала это всю субботу — у магазина, у мастерской, на ферме, — и обсуждала не так, как писали газеты. Газеты писали про бдительность и ответственность. Деревня сначала просто не поверила — тётя Поля, принесшая новость вместе с почтой, была заподозрена в пересказе чьего-то сна, — потом поверила и развеселилась тем особенным невесёлым весельем, каким этот народ встречает конфузы любого начальства, от бригадного до союзного. Версии выдвигались разные, от диверсии до спора на ящик коньяка. Семёныч сформулировал итоговый вердикт за всех, стоя у весовой:

— Это как если б ко мне на ферму волк зашёл, среди бела дня, через все ворота, и в стойле лёг. Я б не волка ругал. Я б сторожей разогнал.

Мишка, гостивший в те выходные дома, смотрел на дело со своей инженерной колокольни и за ужином прочитал нам целую лекцию о том, что на такой высоте и скорости маленький самолёт для локатора неотличим от стаи гусей, и что система, рассчитанная на бомбардировщики, всегда слепа к велосипедам. «Это, бать, общий закон: чем мощнее система, тем глупее она против мелочи. Хоть ПВО, хоть Госплан». Я посоветовал ему с этим обобщением на защите не выступать. Он ответил, что на защите — нет, а в курилке уже выступил, и курилка аплодировала.

Сторожей и разогнали — по радио в понедельник передали про отставку министра обороны, и деревня, послушав, вернулась к сенокосу: высокие материи высокими материями, а травы стояли в самой поре.

Сенокос пошёл с десятого июня, дружный, в четыре погожих дня на первый укос. Андрей расставил людей по-своему — третий раз за год я видел его план работ и третий раз не нашёл, что поправить, — а Кузьмич явился на дальний луг к шести утра, прошёлся по кромке, размял в пальцах травяной стебель, понюхал и выдал заключение, которое Андрей выслушал, как сводку Гидрометцентра: «До четверга простоит. С четверга замочит. К четвергу — под крышу». К четвергу сено было под крышей. В пятницу замочило.

Я же ходил те дни молча и больше слушал, чем говорил. Деревня обсудила самолёт за два вечера и вернулась к сенокосу; у деревни на большие новости всегда был один градусник — меняют ли они погоду к покосу. Этот не менял. Семёныч, правда, ещё с неделю выдавал у мастерской справки всем желающим, на какой высоте «оно летит» и почему «локаторы проспали», ссылаясь на свою службу в ПВО, о которой раньше никто не слышал, — но и Семёныча хватило до первой грозы, после которой обсуждать стали уже грозу — побило ли горох у Клименковой и что теперь с ранними огурцами. В моём блокноте этот день тоже не получил ни строчки. Некоторые вехи я не записывал принципиально: слишком точное попадание задним числом — это след, а следов я не оставлял девять лет и оставлять не собирался.

Зато получил строчку ответ из управления сельхозтехники — пришёл тридцатого, за подписью начальника, на трёх листах. Комиссионный запрос сработал: по области проведена «проверка порядка удовлетворения заявок», выявлены «отдельные нарушения очерёдности», приняты «меры организационного характера» — двое кладовщиков и один заместитель начальника базы лишились должностей, а к ответу прилагался новый порядок отгрузки: по журналу, с датой заявки, с правом хозяйства затребовать выписку. Тополев на комиссии зачитал это вслух, с выражением, и сказал, что за двадцать лет первый раз видит, чтобы бумага съела блат, — «обычно наоборот бывало».

Я смотрел на новый порядок отгрузки и думал, что это, пожалуй, и есть самый честный итог моего депутатского полугодия: не очерк, не комиссии, не двести сорок писем. Лёхин мятый листок с восемью фамилиями, переведённый на язык, который система понимает, — и шестьсот хозяйств области, которые следующей весной получат свои редукторы по очереди, а не по дружбе. Никто из них никогда не узнает, с чего началось. И это правильно: у хорошей работы не должно быть видно швов.

Лёхе я про ответ управления сказал сам, в мастерской, между делом. Он выслушал, вытер руки и спросил только: «То есть мой листок — сработал?» Сработал, сказал я. Лёха покивал своим мыслям, спрятал довольство в усы и вернулся к мотору, но по тому, как он до вечера гонял молодого подручного по уставному «по журналу записал? дату проставил?», было видно, что у человека сегодня праздник правильного устройства мира.

Тогда же, в июне, у тетради наказов закрылся ещё один разворот — грачёвский. Очередь на общежитие, которую полгода «уточняли», после моего апрельского запроса и одной неприятной сверки списков дошла до него по-настоящему: двое «мёртвых душ», числившихся в комнатах, с очереди слетели, и Грач получил ордер. Он пришёл на субботний приём — расписаться в тетради, такой у нас завёлся порядок, — и, расписавшись, сказал с обычной своей хмуростью: «Я, Павел Васильевич, честно скажу. Я в феврале думал — брешете вы всё, как все. Перепроверял за вами». — «И как?» — «Сошлось, — признал Грач с лёгкой досадой человека, у которого отняли любимое убеждение. — Куда жаловаться, если опять разойдётся, — я теперь знаю». И это, подумал я, лучший из возможных итогов: избиратель, который знает, куда жаловаться, — это и есть советская власть в работающем виде, какой её писали на бумаге и какой я её девять лет собирал в отдельно взятом округе.

А двадцать шестого июня газеты напечатали материалы очередного пленума, и я прочитал их со своим карандашом, уже зная из корытинской бандероли, что за ними последует: «коренная перестройка управления экономикой», самостоятельность предприятий, и через четыре дня — закон, тот самый, с моими пометками на полях. Деревне я объяснил это на планёрке одной фразой, над которой сам же внутренне хмыкнул, настолько она вышла из лексикона прежней жизни: «Для нас ничего не меняется — мы по этим правилам уже восемь лет живём. Меняется то, что теперь так велено жить всем». Антонина уточнила: «А спрашивать с нас теперь как со всех будут или как с примера?» — и попала, по обыкновению, в самый нерв. Как с примера, Антонина Григорьевна. В этом и вся разница, и весь риск.

В последнее воскресенье месяца мы собрались — впервые за год — всей семьёй, вчетвером: Мишка приехал с дипломом в твёрдой синей корке, Катя дрейфовала между учебниками для августовского Воронежа, и Валентина по такому случаю напекла пирогов по тёти-Марусиному рецепту, который у нас в доме доставался только для полного состава.

За столом говорили обо всём и ни о чём: про мишкину будущую должность («инженер по автоматизации учёта» — Зинаида Фёдоровна уже потребовала согласовать с ней штатное расписание и, подозреваю, программу стажировки), про воронежское общежитие, про то, что Вера Маркова с июля выходит в наш медпункт и район дал под это полторы ставки и процедурный кабинет. Про статью не говорили. Про осень восемьдесят восьмого — тем более: этот календарь жил только в моём блокноте и в двух стариковских головах, министерской и районной.

Мишка за чаем изложил свой план обустройства, продуманный, как оказалось, до деталей: жить пока у нас, к зиме просить у правления комнату при мастерской («мне к железу ближе надо, бать, а вам с матерью — потише»), первым делом — телефонная связь правления с фермой и весовой по нормальному кабелю вместо полевого, вторым — учёт горючего, на котором, по его прикидкам, мы теряем больше всего. Катя слушала-слушала и спросила, а что он будет делать, когда всё автоматизирует. «Тогда, — сказал Мишка без запинки, — начну всё переделывать, потому что к тому времени появится новое железо. Инженер, Кать, — это не профессия, это приговор». Сестра записала афоризм в тетрадку — она с весны собирала чужие фразы, готовясь, как я понимаю, к филологической жизни всерьёз.

После ужина, когда дети ушли в сад — спорить о чём-то своём, поколенческом, под отцветающую сирень, — Валентина собирала со стола и спросила, не поворачиваясь: