— Понимаю. Слава пришла — следом идёт учёт славы.

— Именно. Я к лету подготовлю папку: протоколы, политинформации, всё как положено. Скучную, толстую и безупречную. — Нина Степановна поднялась. — Пусть лежит. Папки, Павел Васильевич, как погреб: нужны редко, а копать надо заранее.

В последних числах апреля позвонил Дымов, и по первой же его фразе я понял, что сводка сегодня не средняя.

— Павел Васильевич, новость на вырост. В «Курскую правду» спущен заказ на материал об артелях. Не о вашей — об артелях вообще, «о перегибах кооперативного движения». Автор уже ездит по области, собирает фактуру: где цены задрали, где налог недоплатили, где паи мухлюют. Фактуры по области, честно скажу, хватает — после февральского постановления артелей наоткрывалось семь десятков, и среди них всякие есть.

— Когда выйдет?

— К маю, думаю. Логика простая: к вашим «Хозяевам» нужен противовес, иначе картина получается слишком ясная. Гласность, Павел Васильевич, — это весы: на одну чашу положили — на другую обязательно доложат. Вопрос всегда один: что именно доложат и кто взвешивает.

— Нас в материале помянут?

— Прямо — вряд ли: после центрального очерка вас трогать рискованно. А вот косвенно… — Дымов сделал свою короткую паузу. — «Отдельные хозяйства, обласканные прессой» — как-нибудь так. Не отвечайте на это, даже если узнаете себя. Отвечать на косвенное — значит признать адрес.

— Кто заказчик, Алексей Петрович? Не редакция же сама.

— Если бы я знал — я бы сказал «знаю, но не скажу», вы меня изучили. А я не знаю, и это интереснее. Заказ пришёл в редакцию сверху, но не из обкома — наши о нём узнали постфактум, и Стрельников, по моим сведениям, был недоволен: не любит, когда в его области играют через его голову. — Дымов помолчал. — Получается занятная картина. Записку в ЦК о вас писали не мы. Противовес в областной газете заказывали тоже не мы. Вы, Павел Васильевич, стали полем, на котором играют чужие, а мы с вами оба — зрители. Не скажу, что мне это нравится.

— А Стрельникову?

— А Стрельникову это не нравится сильнее, чем нам с вами вместе взятым. И вот это, — Дымов впервые за разговор позволил себе что-то похожее на усмешку, — может оказаться самой полезной новостью года.

Я положил трубку и вышел на крыльцо правления, на тёплый апрельский вечер, в котором пахло землёй, тополиными почками и далёким дымом — где-то жгли прошлогоднюю ботву. Сев мы закрыли двадцать четвёртого: Андрей провёл свою первую посевную чисто, без потерь и без надрыва, по-хозяйски распределив людей и горючее, и Кузьмич, простояв все эти дни на краю поля со своей кепкой в руке, сказал о работе сына одно слово — «сойдёт», — которое в его словаре означало высший балл и которое Андрей, я видел, унёс с поля, как награду. А деревня уже готовилась к свадьбе: в субботу Колька Марков женился на своей медсестре, у клуба второй день сколачивали столы из щитов на козлах, и Зоя Маркова ходила по селу с лицом одновременно счастливым и загнанным, как у всякой матери за три дня до свадьбы единственного сына.

Я стоял на крыльце и думал про весы — неторопливо, как думается в тёплый вечер после закрытого сева, когда главная работа года сделана и можно позволить себе размышление длиной в папиросу, хотя я и не курю. Полтора месяца назад я был председателем с хорошим министерским актом, человеком областного значения с аккуратной биографией. Теперь я был «хозяином» из центральной газеты, адресатом двухсот сорока писем со всей страны и — судя по дымовской сводке — будущим безымянным «отдельным хозяйством, обласканным прессой» в областном противовесе, который уже собирали по крупицам где-то в редакционных кабинетах. Сухоруковская арифметика работала с опережением, как хороший бухгалтер перед ревизией: курс ещё даже не качнулся, а под него уже готовили фактуру, и фактура эта лежала пока не против меня, а просто рядом — как лежит на складе лом, которым пока ничего не взламывают.

В блокнот вечером легла одна строка: «Очерк — это не награда. Это координаты». И ниже, после паузы, вторая, про которую я сам не знал, чего в ней больше — иронии или расчёта: «Координаты есть у мишени. Но по координатам и помощь приходит».

А в субботу деревне предстояло гулять свадьбу, и я знал заранее, что в тот день про весы, противовесы и координаты не будет думать никто, включая меня, — и это, если разобраться, тоже было итогом девяти лет работы, может быть, главным.

Свадьбу играли в первую субботу мая, и погода выдалась такая, какую не закажешь и не выпросишь: с утра прошёл короткий тёплый дождь, прибил пыль, к десяти распогодилось, и деревня стояла умытая, в первой клейкой зелени, со своей единственной улицей, подметённой так, как её не метут и к приезду министерских комиссий.

Столы поставили не в клубе, а перед клубом — Зоя Маркова настояла: в клубе, сказала она, поминки сидят, а свадьба пусть на улице, под небом. Столы сколотили на козлах ещё во вторник, и всю неделю по дворам шла та невидимая снаружи работа, которой деревня готовит большое застолье: у Антонины холодец в трёх вёдрах выстаивался в погребе, Тамара с двумя соседками пекла третий день — счёт пирогам вёлся на противни, а не на штуки, — Лиза привезла из своего магазина ящики с лимонадом и морсом, и про другие ящики, которые по антиалкогольным временам не полагалось замечать, деревня тоже позаботилась тихо и без меня: я был депутат, мне такие вещи знать было не положено, и деревня берегла моё неведение почти трогательно.

Колька всю неделю перед свадьбой работал так, что Антонина дважды гнала его с фермы силой: у него к пятнице сходились в одну точку смена, достройка дома и то особое предсвадебное беспокойство, от которого мужики либо пьют, либо работают, а пить ему было нельзя по эпохе и не хотелось по характеру. В четверг вечером я застал его у нового дома: он в одиночку, при переноске, вешал входную дверь, хотя дверь спокойно ждала бы понедельника. Я подержал ему створку, пока он наживлял петли. Говорить ничего не стал — в такие вечера мужчине нужен не разговор, а вторая пара рук. Только уходя, сказал: «Дверь хорошо стоит». Он ответил: «Спасибо, Павел Васильевич. За всё», — и по тому, как это было сказано, я понял, что говорим мы не про дверь, и зашагал домой быстрее, чем требовалось.

Вера приехала в пятницу, с матерью и двумя чемоданами, и остановилась, как положено невесте, не у жениха, а у Зои. Я видел её до этого дважды, мельком, в Курске; теперь, на нашей улице, в простом синем платье, она оказалась невысокой, ладной, со спокойными руками и тем особенным взглядом операционной сестры, который ничему не удивляется и всё замечает. Деревня смотрела на неё во все глаза — городская, за нашего Кольку, — и Вера выдержала этот смотр так, как выдерживают его раз и навсегда: вышла в субботу утром к колодцу с вёдрами, наравне со всеми, поздоровалась по именам с теми, кого ей называли один раз, и до полудня помогала Тамаре таскать противни, не спросив ни разу, где что лежит, — сама видела.

— Эта приживётся, — сказала Антонина, наблюдая за ней от своего холодца, и в устах Антонины это было всё равно что орден.

Ещё в среду ко мне в правление приходила Зоя — официально, в платке, с которым она ходила по учреждениям, — и просила о том, о чём я уже догадывался по деревенским разговорам: посажёным отцом на свадьбу звать было некого, отец Кольки не дожил, и Зоя, перебрав в уме всех, кого деревня сочла бы достойным, пришла не ко мне, как я было подумал, а через меня — к Кузьмичу.

— Сама боюсь, Павел Васильевич. Откажет — при моём характере я ж заплачу прямо там, у него в сенях. А вы умеете слова ставить. Попросите.

Я попросил — вечером, у кузьмичовской калитки, без подходов, потому что подходы Кузьмич чуял и не любил. Он выслушал, глядя поверх моего плеча на улицу, помолчал положенное и ответил так, как отвечал на любую большую просьбу:

— Сделаем.

И только по тому, как назавтра Тамара с самого утра проветривала во дворе его выходной пиджак и пришивала к нему свежий подворотничок, словно пиджак был гимнастёркой, можно было понять, что значило для старика это «сделаем».