— Правильно. — Кузьмич тронул кепку с видом человека, лично выстраивавшего композицию доклада. — Запомнят, значит. Учёное забывается, смешное — нет. Я сорок лет назад у лектора одного услышал: «трактор любит ласку, чистку и смазку» — лектора забыл, ласку помню.

Валентина выслушала московский отчёт весь, до Корытина включительно, — от неё я не прятал ничего, кроме одного, самого первого, — и резюме её было в обычном валентининском жанре, без запятых:

— Значит, в июне позвонят, ты откажешься, и тебя оставят в покое навсегда. — Она помолчала. — Навсегда, Паш. Это какое хорошее слово, когда про плохое. Девять лет над нами это «заберут в Москву» висело, как груша над дорожкой: не падает, а ходишь — пригибаешься. Пусть звонят. Отказывайся красиво. А Виктору Петровичу собери с собой гостинцев, как поедешь прощаться. Мёду нашего, яблок сушёных. Там-то, у тёплого моря, всё есть, а нашего — нет.

Кате я написал в тот же вечер длинное письмо — про Москву, про Сапара с верблюдами, про очередь после доклада — и закончил так: «Аспиранту своему передай: приеду в октябре, пусть готовит вопросы пострашнее. После московской очереди мне сам чёрт не страшен, а студенты, говорит Мишка, страшнее чёрта. Проверим. Папа. p.s. Сею».

Вечером я разобрал московский улов: одиннадцать адресов председателей, два журналистских телефона, приглашение из ВАСХНИЛ, конспект левинской лекции о дряни и свободе — и катин блокнот пополнился самой длинной за год записью. Кончалась она так: «Корытин: в июне позвонят. Ответ готов девять лет как; теперь к нему нужно обоснование на бланке. Виктор Петрович уезжает — свобода уехать в комплекте со свободой сметаны. Левин: дрянь — накладной расход свободы; вопрос — вырастет ли что-то кроме. У нас — выросло. Закон — на днях. Печь — топится».

Через три дня, двадцать шестого мая, радио в правлении сказало голосом диктора, что Верховный Совет СССР принял Закон о кооперации.

Дата, которую я девять лет носил в себе, как зашитую в подкладку, перестала быть моей тайной и стала строчкой в газетах. Странное это ощущение — когда послезнание сбывается в последний раз по-крупному: я стоял у приёмника и чувствовал, как пустеет карман. Дальше, за двадцать шестым мая восемьдесят восьмого, мои зашитые даты шли всё чернее — вывод войск, Съезд, девяносто первый, — и пользоваться ими для дела было уже почти нечем: дело было сделано. Оставалось жить. Как все.

К вечеру того же дня закон обсуждала вся деревня — по-своему, по-деловому. У магазина тётя Поля допрашивала Зою Маркову, «чего таперь будет с паями — отымут или прибавят»; Зоя, читавшая газеты внимательнее иного юриста, отвечала, что не отымут и не прибавят, а «узаконят, и отстаньте, тёть Поль, от меня с вашей паникой — десять лет работало и ещё сто проработает». Лёха Фролов интересовался у меня лично, можно ли теперь по закону открыть при мастерской «кооператив по ремонту чужой техники, а то ездиют и ездиют, а мы бесплатно». Я ответил, что можно и нужно, и Лёха ушёл окрылённый, бормоча расценки. Кузьмич высказался последним, у мастерской, глядя на свой трактор на постаменте:

— Закон, говоришь. — Он потрогал кепку. — Это хорошо, что закон. Худо-бедно десять лет без закона жили, как девка невенчанная: всё по любви, а бумаги нет. Теперь, выходит, повенчали. Жить-то так же будем — а помирать спокойнее.

А ещё днём, сразу после сводки, до всех этих разговоров, я сидел в пустом кабинете один. Девять лет я ждал этой даты, как ждут парома на знакомом берегу: я знал, что он придёт, знал расписание, выстроил у причала всё своё хозяйство — и вот паром пришёл, обыкновенный, по расписанию, и оказалось, что главное не в нём. Главное — что на причале, в темноте за спиной, стояла целая деревня, которая запаслась билетами заранее. Не потому, что знала расписание. Потому что верила человеку, который сказал: будет паром.

Я снял трубку и набрал бухгалтерию:

— Зинаида Фёдоровна, зайдите, пожалуйста, с уставом и регистрационными. Да, услышали уже?.. Вот. Начинаем переоформляться. По закону — как и жили.

Звонок, о котором предупреждал Корытин, раздался шестого июня, в понедельник, в десять утра — аппарат любит понедельники и круглые часы. Звонил не секретарь и не помощник — звонил сам председатель будущей госкомиссии, человек, чью фамилию я знал по газетным подвалам о реформе, и разговор он построил так, как строят разговор люди, не привыкшие слышать «нет»: без вопросов.

— Павел Васильевич, решение в целом состоялось. Комиссия создаётся в июле, вы предлагаетесь на заместителя председателя — аграрная практика, кооперативный сектор. Ранг приравнен к заместителю министра, квартира в течение года, работа — та самая, о которой вы говорили с трибуны: чтобы проверяли, где люди, а не где деньги. Только теперь вы будете определять, как проверять. В среду за вами пришлют машину до Курска, четверг — Москва, оформление представления. Вопросы?

Девять лет я готовился к этому разговору — и всё равно секунду молчал. Мне предлагали не должность — мне предлагали рычаг длиной во всю страну, и человек на том конце провода знал цену этому рычагу.

— Вопрос один, — сказал я. — В четверг в Москве меня примут с документом на двенадцати страницах. Прошу прочесть его до оформления представления, а не после.

— Что за документ?

— Обоснование, почему ваш заместитель принесёт реформе больше пользы в должности председателя колхоза. С цифрами.

В трубке помолчали. Потом сказали с интересом:

— Привозите. Но учтите, Дорохов: я таких документов видел много. Все они называются «боюсь Москвы», как их ни озаглавь.

— Мой называется иначе, — сказал я. — До четверга.

Трубка легла на рычаг, а я какое-то время смотрел в окно правления, на улицу, по которой Толик нёс с почты свежие газеты, на ребятню, гонявшую на велосипедах к пруду, на всю эту июньскую, налившуюся зеленью жизнь, которой не было никакого дела до Старой площади. Когда-то, в начале этой жизни, в этом же кабинете я снял трубку и услышал первый в своей здешней жизни московский голос — и тогда от того звонка зависело всё, а я не значил ничего. Теперь звонила сама реформа, лично, — а зависело от этого звонка, если разобраться, до смешного мало: хозяйство стояло, люди работали, дочь сдавала сессию, и моё «нет» было давно выношено, выверено и отрепетировано до последней запятой. Аппаратная карьера девять лет шла ко мне в гору — и пришла ровно к тому моменту, когда мне с неё уже нечего было взять.

Малый круг я собрал в тот же вечер — не для совета, для честности: решение было принято девять лет назад, но люди, с которыми я его прожил, имели право узнать о нём не постфактум. Валентина выслушала и наклонила голову, как принимают давно отвеченное, — мы с ней проговорили это «нет» столько раз за девять лет, что оно стало семейным имуществом, как дом или сад. Зинаида Фёдоровна сняла очки и протёрла их дольше обычного, а потом сказала фразу, в которой бухгалтерия впервые на моей памяти дрогнула: «Я, Павел Васильевич, заявление об уходе написала в восемьдесят четвёртом, когда вас в первый раз чуть не сняли. Так и лежит в столе, на всякий случай. Сегодня, пожалуй, порву». Мишка спросил единственное: «А они потом мстить не будут?» — и Бэла ответила раньше меня, со знанием дела: «За красивый отказ не мстят. Мстят за побег. Папа не бежит — папа остаётся, это аппарат понимает». Антонина молчала всю планёрку, а в дверях, уходя последней, обернулась: «Армен говорил — человек два раза выбирает место: один раз ногами, второй раз сердцем. Ногами вы к нам в семьдесят девятом, а сердцем, выходит, сегодня. С чем и поздравляю». Кузьмичу я сказал отдельно, у мастерской, и старик отреагировал самым длинным молчанием за все годы нашего знакомства — смотрел на свой трактор на постаменте, трогал кепку, потом произнёс:

— В среду, говоришь, машину пришлют. — Помолчал ещё. — Ты вот что. Ты им там скажи, в Москве: меняло у нас уже было, в восемнадцатом году. Хорошего хозяина на десять начальников меняли. Наменяли — до сих пор расхлёбываем. Пусть хоть раз попробуют наоборот: начальника не брать, хозяина не трогать. Глядишь, понравится.