Январь, расписание. 5.01 — выдвижение (сделано). 12.01 — районная партконференция. 14.01 — регистрация в облизбиркоме (рабочая дата). 15–25.01 — встречи с избирателями. 20.01 — селектор Стрельникова (плановый). 25.01 — голосование. 27–28.01 — пленум ЦК.

И ниже:

5 января — партсобрание. Выдвижение от партийной организации.

Закрыл.

За окном — был обычный январский вечер. Снег днём не шёл; к семи на улице потеплело до минус пяти. У Кузьмичёва дома горело окно; у Артура тоже. Двор у правления был пустым; «Волга» Зимакова уехала час назад.

В голове у меня в этот вечер шла короткая мысль. О Корытинской фразе. «Только так». У этой фразы была своя глубина: Корытин в декабре по моей кандидатуре в депутаты убедил московскую партийную линию; в январе он по той же кандидатуре убеждает меня. Я в той линии был для него не одолжение, не услуга. Я в той линии стоял как расчёт. Корытин в Москве восемь лет работал с моим именем, и у него к январю восемьдесят седьмого по этому имени накопилась своя ставка. Сегодня вечером он эту ставку поставил на меня вслух.

И я её взял.

К восьми тридцати позвонила Нина Степановна. С парткомовского аппарата на втором этаже правления.

— Павел Васильевич. Не поздно ещё для делового звонка?

— Для Вашего, Нина Степановна, не поздно. Слушаю.

— Протокол подписан, все три подписи стоят. Копию в районный комитет я отнесу завтра утром сама; копию в облизбирком — через районный комитет, в среду. До партконференции двенадцатого с моей стороны больше ничего не требуется.

— Тогда первый шаг закрыт. Спасибо Вам — и за речь, и за подпись.

— Не за что. Доброй ночи, Павел Васильевич.

— Доброй ночи.

В трубке щёлкнуло.

Я опустил трубку.

К девяти я лёг. Валентина рядом, не сразу.

— Паш. Двадцать пятое января. Я уже эту дату наизусть выучила.

— И я. Теперь это главная дата месяца.

— Что бы на ней ни вышло — я с тобой. Ты это знаешь.

— Знаю. Этим и держусь.

Она не сказала больше ничего. У неё это был — особый голос, на эту ночь свой.

Перед сном у меня стояла одна корытинская фраза: «Только так. Слышите?». И мой ответ: «Слышу».

Над этим «слышу» я и закрыл глаза — не сразу, не быстро, и не выпуская его из головы.

Шестого января, во вторник, после партсобрания, в «Рассвете» стояло обычное январское утро: минус девять, ветер слабый, ночью лёг новый снег. Я пришёл в правление в восемь сорок; в коридоре пахло чёрным хлебом: Зинаида к восьми принесла из дома буханку из своей утренней печи. Это у неё была своя традиция на январь.

К девяти я разобрал почту: две накладные, одно письмо из района, одна газета. Письмо от Зимакова, с печатью района, короткое, на бумаге: подтверждение получения протокола партсобрания. Это его служебная обязанность; я её ожидал.

К десяти позвонил Артур.

— Дорохов.

— Артур. По артели: в среду отгрузка на хлебокомбинат, консервированная свёкла, две тонны. Грузят Митрофанов с ребятами; я с ним вчера согласовал, в шесть утра встаём у хранилища.

— Хорошо. Тогда среда твоя.

— Среда моя. И ещё одно — не по цифрам, по слуху. Антонина вчера в магазине номер два слышала, как две женщины с дальней улицы за полкой, не глядя ни на меня, ни на Лизу, переговаривались. Одна другой: «теперь это, поди, частный». Слово — её. Антонина мне передала вечером, я тебе сейчас. Не на третий день после регистрации — а в первый месяц нам уже несут это слово.

Я подождал секунду.

— Несут — потому что не знают. Слово вернётся к ним же через первый магазинный прилавок: артельная цена, артельный счёт, артельная очередь. Шесть лет назад магазин номер два был колхозный, и тогда такого слова тоже не было. Через два месяца оно из села уйдёт.

— Я знаю, что уйдёт. Передаю — чтоб ты знал, что оно сейчас есть. На завтра, на послезавтра, и для расчёта на январь.

— Спасибо. Записал.

— А вторая новость — не моя. Передаю. Вчера вечером ко мне заходил Семёныч. Не по артели: по Серёге Хрящеву.

Я выдержал секунду.

— Что с Серёгой?

— Ничего плохого. Серёга вчера на остановке в Сухорукове ждал курский автобус, увидел Семёныча и попросил передать тебе поклон. Семёныч передал мне, я передаю тебе. Цепочка длинная, а поклон дошёл.

— Дошёл. Спасибо, Артур, учту.

— Учти. Хрящевский сын лишнего не передаёт.

Трубку положили на той стороне первым. Я положил аппарат.

Серёга Хрящев. В этой фамилии у меня перед глазами за восемь лет накопилось столько, что одно её произнесение всякий раз становилось у меня в кабинете отдельным звуком. Хрящев старший в восемьдесят первом году пробовал меня снять с председательства. В восемьдесят втором мы с ним столкнулись на районной партконференции; я тогда выстоял по протоколу. В восемьдесят третьем Хрящева передвинули; в восемьдесят четвёртом выгнали с председательства «Зари коммунизма» в Сухоруковском районе через районное собрание. В восемьдесят пятом он был на больничном пять месяцев. К восьмидесят шестому на пенсии.

Серёге Хрящеву в восемьдесят шестом было восемнадцать; в восемьдесят седьмом исполнялось девятнадцать. По моим сведениям, он осенью восемьдесят шестого поступил на первый курс в Курский политехнический; тот же институт, что и Мишка, только другой факультет: строительный, не приборный.

К полудню я обедал дома. Валентина у плиты не торопилась. Я ел, не задавая вопросов.

На кухне горело январское солнце через двойное стекло. Снег за окном лежал выдержанный, не свежий уже, а трёхдневный, с прибитой коркой. У соседей через двор у Кузьмичёва на крыше сидели два воробья. Воробьи у нас в селе зимой всегда сидели на одной и той же крыше; орнитологической логики я не знал, но узнавал эту привычку без слов.

В эти полминуты обеда у меня прокручивалось своё. Хрящев старший. С восьмидесятого года я о нём вспоминал не больше двух-трёх раз в год; в основном в районных сводках, где его фамилия проходила служебно. Сегодня в связи с Серёгой. И в этой связи у меня внутри стояло двойное чувство: одно по установленному порядку (память о восьмидесятых годах, когда мы с Хрящевым шли по разные стороны районного стола), второе по существу (понимание, что Хрящев сегодня уже другой человек, чем Хрящев восемьдесят второго года). Это двойное во мне дрожало, но не громко.

— Паш.

— Да.

— Я тебе одно скажу. Не как жена.

— Слушаю.

— Я тебе ещё перед Новым годом хотела сказать. Не было удобного момента. Сейчас есть.

— Слушаю.

Валентина повернулась от плиты. Села напротив. Чашку держала обеими руками; чай в этот раз был не для питья, а для того, чтобы было что-то в руках.

— Кать привела Серёгу к нам в дом на той неделе. После уроков, в среду. Я была дома; ты в правлении. Она его привела, познакомила со мной. Чай мы пили втроём. Сидел двадцать минут. Я не сказала тебе сразу, было не до того. Семихин, Корытин, Стрельников. Я ждала, когда у тебя в голове найдётся для этого место.

Я слушал.

— Расскажи сейчас.

— Парень спокойный. Восемнадцать лет; рослый, светлый. На отца не похож. Не знаю, чьи он у них взял черты в семье; на Хрящевых я в восьмидесятых смотрела, мой глаз был на Геннадия Антоновича, не на других. Сегодня я тебе говорю: на отца не похож.

— По характеру?

— Сдержанный. Лишнего не говорит. Кать что-то предлагает, он соглашается или коротко возражает по делу. По цифрам и по технике говорит хорошо; видно, инженерная голова. По людям слушает больше, чем говорит. Двадцать минут у нас на кухне мне хватило, чтобы понять, что он не вспыхнет на меня и не будет угождать.

— Хорошо.

— Кать с ним познакомилась в октябре, на школьной литературной встрече в Курске. Они там по программе ходили; Серёга со своего первого курса, Кать со своего десятого класса. Сидели в одном зале. Разговорились в перерыве. Дальше две встречи в Курске, по выходным; в декабре он начал приезжать в Рассвет на воскресные дни. Я их в декабре видела пару раз — на нашей улице у Артура с Бэлой; они там у Бэлы пили чай (Бэла к Кате теплее всех в селе после тебя). Я тогда ещё не знала, что это у Кати всерьёз.