Пауза.

— Я даю согласие на выдвижение. Принимаю ответственность. Если избирателями округа номер семь буду доверен в качестве депутата — буду работать в областном Совете по тем же правилам, по которым работаю в «Рассвете»: цифры — настоящие, бумаги — за подписью, отказы — открытые. По форме партийной организации — благодарю за доверие. По форме перед избирателями — буду готов к встречам.

— Кратко, — добавил я через секунду. — Спасибо.

Сел.

В зале наступила тишина на две секунды. Потом короткие хлопки, не аплодисменты. Артур, Семёныч, Кузьмич, Валентина. По шесть хлопков. Хлопали без энтузиазма; хлопали ровно. Получилось правильное количество, не больше, не меньше.

Нина закрыла собрание.

— Протокол подпишут товарищи Козлова Нина Степановна, Карапетян Артур Самвелович, Семёнов Пётр Семёнович. Копия — в районный комитет партии в течение трёх дней. Копия в облизбирком — через районный комитет. Собрание закрыто.

Зал начал расходиться. Зимаков у двери надел шапку; не подошёл ко мне; только короткий кивок через зал. Я ответил ему таким же кивком.

К трём зал был пуст. Я остался на минуту; Зинаида забрала графин и стаканы.

— Зинаида Фёдоровна. Соедините с Москвой — Корытин ждёт звонка.

— Уже набираю. Через коммутатор он у нас всегда отвечает быстро.

Поднялись в кабинет. Зинаида набрала через коммутатор; соединение шло быстро, как обычно с Москвой. Через две минуты Корытин был на линии.

— Дорохов.

— Алексей Павлович. Собрание прошло. Выдвинут единогласно — двенадцать партийных и двое в президиуме, ни одного против.

— Поздравляю, Павел Васильевич. Хотя поздравлять, по правде, ещё рано. Письмо Семихина у нас в Минсельхозе тоже видели: копия пришла к нам в пятницу третьего числа, через одного знакомого товарища. Письмо на согласовании в прокуратуре области. Согласуют — две недели. Дальше прокуратура. Дальше снять можно за день. Депутата так просто не снимают. Депутатские выборы — в конце января. У вас три недели. Выдвигайтесь.

— Я уже выдвинут. Сегодня.

— Знаю, что выдвинуты. Я говорю — не останавливайтесь. Впереди районная партконференция и регистрация в облизбиркоме. До регистрации — две недели. Пройдёт регистрация — и Семихинская бумага в прокуратуре будет работать против Вас уже в другом правовом поле. Вот это сейчас для Вас главное.

— Я понял Вас, Алексей Павлович. Регистрация — раньше бумаги.

— Я говорю: только так. Слышите?

Я держал трубку. Не сразу ответил.

— Слышу.

Корытин на той стороне выдержал короткую паузу.

— Хорошо. У меня всё. До связи.

— До связи, Алексей Павлович.

Аппарат отключился со щелчком провода. Положил трубку на рычаг. Посидел секунду, не двигаясь.

«Только так. Слышите?» Это новое для Корытина. Корытин у меня в трубке за свои годы здесь никогда не говорил инструктивно — он всегда говорил рекомендательно, в той интонации, которая оставляла мне поле для решения. Сегодня он говорил как человек, который знает, что у меня поля нет.

Я открыл блокнот. На сегодняшней странице, после записи о Зимакове и Семихинской бумаге, добавил:

5 января, понедельник. Собрание прошло. Выдвинут единогласно. Корытин: «Только так». Слышу.

Закрыл.

К пяти я был дома. Валентина уже пришла; прямо с собрания. Поставила чай. Села напротив.

Я снял пиджак, повесил в прихожей. Шапку с верхнего крючка. Прошёл на кухню. Сел.

На кухне стояло тепло. Печь Валентина растопила к четырём, как обычно по понедельникам зимой. На плите грелся чайник; запах яблочного варенья шёл от блюдца на столе. На подоконнике у меня в кухонном окне стояла та же герань, которую Валентина пересадила в декабре в новый горшок; листья к январю стали тёмно-зелёные, плотные.

— Паш. Ну что — сделал?

— Сделал, Валя. Выдвинут единогласно.

— А дальше у тебя что по числам?

— Регистрация в облизбиркоме до девятнадцатого. Районная партконференция двенадцатого. Встречи с избирателями с пятнадцатого по двадцать пятое. Голосование — двадцать пятого.

— А Семихин?

— Его бумага — на следующей неделе. Корытин сегодня линию подтвердил: «только так».

— Тогда иди этим «только так». Раз другого пути нет — иди и не оглядывайся.

— Иду.

Валентина не ела. Держала чашку в руках. На столе между нами стоял хлеб, тарелка с маслом, банка варенья. Чай в стаканах. Это была картина, которую я по этой кухне знал восемь лет; и которая сегодня вечером в моей памяти сложилась отдельно. Валентина в этот вечер у меня в кухне была не просто женой. Была голосом подтверждения. Этот голос у меня в восемьдесят шестом году звучал у Нины раз в декабре, и теперь у Валентины раз в январе. Они в этом совпадали.

Я доел сырник. Валентина забрала тарелку, поставила в раковину; не мыла сразу — у неё была привычка не мыть посуду, пока со мной за столом серьёзный разговор. Сидела напротив. Чашку держала обеими руками.

— Паш.

— Да.

— Мишка вчера спросил.

— О чём.

— Будут ли его в институте в Курском политехническом цеплять, если у тебя в области пойдёт «дело».

Я подождал секунду.

— Что ты ему ответила?

— Что не будут. Мишка не из тех, кого цепляют: у него своя работа на кафедре, свои цифры. Михалёв за него отвечает как научный руководитель, и никакая бумага против тебя до Михалёва не дойдёт. А до Тополева — тем более: Тополев в политехническом ректор девятый год, у него своя устойчивость.

— Ты ему ответила верно. Так оно и есть.

— А Катя? За Катю я тоже могу быть спокойна?

— За Катю спокойна. Она в школе у тебя, а директору твоей школы я верю. В декабре я был на родительском собрании — у каждого учителя по нашей фамилии лицо ровное, я смотрел. И в селе за наш дом — Антонина с Семёнычем, а Кузьмич сам по себе целая стена. Четыре линии защиты по семье. Прокурорская бумага такую не пробьёт.

— Тогда я спокойна. — А это значило, что она и вправду спокойна: словами Валентина не разбрасывалась.

Валентина допила полчашки, поставила её.

— Тогда я к Тамаре пойду — обещала на пять, доделать у неё пироги. Завтра в школу: бабушка Шура придёт на ветеранское выступление, дети по программе ждут.

— Иди. Я тут управлюсь.

Она встала и у двери в прихожую обернулась.

— Паш. Если Корытин сегодня вечером позвонит ещё раз — передай ему, что я тоже за. Слышишь? Тоже за.

— Передам слово в слово.

К шести я набрал Артура.

— Артур. Выдвинут. Единогласно. Корытин из Москвы линию подтвердил.

— Знаю уже. Зинаида дозвонилась раньше тебя — у неё новости быстрее телефона.

— Завтра в восемь жду тебя в правлении.

— Буду в восемь. — И, помолчав, добавил: — Дорохов.

— Да.

— Ты в это идёшь не один. Я с тобой. С пятого января по двадцать пятое — рядом, каждый день.

— Знаю, Артур. На том и держусь.

В наушнике пошёл сдержанный гудок. Я положил.

К семи я сидел в кабинете один. Лампу включил. На столе передо мной лежало открытое расписание на январь. Я его заранее набросал в декабре; сегодня дополнил.

К расписанию я добавил один свой лист с фамилиями. Не для аппарата, для себя. На листе три колонки.

В первой: кто за меня в области: Дымов, Тимофеев (нейтрально-положительно), Корытин в Москве, Виктор Петрович в Москве, Тополев и Михалёв в Курском политехническом, Сухоруков на пенсии.

Во второй: кто против: Семихин, его помощник Шарапов, прокурор области Чернышёв (по линии бумаги, через Семихина), Лысенко в обкоме на новой ставке.

В третьей: нейтральные: Стрельников, Зимаков, новый зам обкома Лысенко (отдельно, кроме «против» по бумаге, он по сути нейтрален и пассивен), районный комитет партии.

Лист я долго смотрел. Потом свернул, положил в верхний ящик стола, рядом с регистрационным удостоверением «Рассвет-Плюс». Эта моя январская карта пусть лежит рядом с декабрьским документом. Лежат в одном ящике.

Развернул тетрадь. На новой странице, не на сегодняшней, записал: