Одобрение деда Никиты стоило в Рассветово больше, чем подпись Перепёлкина.

Мишка.

Мой сын — пятнадцать лет, сто семьдесят пять сантиметров, волосы в глазах (принципиально), и — двенадцать пацанов, которые слушали его, как полководца.

Радиокружок — вырос. С семи человек в начале года — до двенадцати к лету. Генка Сальников — правая рука, лучший друг, техник-от-бога. Остальные — разные: кто-то — по интересу, кто-то — за компанию, кто-то — «потому что Мишка сказал приходи». Но — все работали. Потому что Мишка умел одно — заражать. Не простудой — энтузиазмом.

Детекторный приёмник — собрали ещё зимой. Штука простая — катушка, диод, наушник — но для двенадцатилетних пацанов (младшие в кружке были двенадцатилетние) — как выход в космос. «Оно играет! Из проволоки! Само!» Мишка — терпеливо объяснял (не бурчал, не огрызался — объяснял, и это было главное изменение): «Не само. Радиоволна — вот, от передатчика. Катушка — принимает. Диод — выделяет сигнал. Наушник — преобразует в звук. Физика, не магия.»

К лету — начали серьёзнее: усилитель для клубного радиоузла. Проект — Мишкин, схему нашёл в журнале «Радио» (том самом, который читал за ужином, вызывая праведный гнев Валентины). Усилитель на транзисторах — КТ-315, МП-42 — те самые, о которых говорил на Новый год. Транзисторы — нашлись: два — у Попова на складе (списанные, но рабочие), один — Зуев подогнал с рембазы («что тебе, Дорохов, транзистор для сына? Сидоренко, найди!» — и Сидоренко нашёл, через десять минут, в ящике с радиодеталями от списанной рации).

Мишка паял. Каждый вечер — в комнате, за столом, под лампой. Запах канифоли — стал запахом нашего дома, как запах Валентининых пирогов и Катиных карандашей. Паяльник — самодельный (Василий Степанович собрал из трансформатора и жала), олово — из Поповских запасов, флюс — канифоль, растворённая в спирте (спирт — Семёнычев, медицинский, «для ветеринарных нужд», двести грамм — мимо ветеринарных нужд — в бутылочку для Мишки).

Я заходил — смотрел. Не помогал (не умел — паяльник в моих руках был как скальпель в руках лесоруба), но — смотрел. И видел: Мишка — изменился.

Не внешне — внешне он был тот же: долговязый, в глазах — волосы, на лице — выражение сосредоточенности, которое у подростка выглядит как хроническое недовольство. Изменился — внутренне. Год назад — бурчал, огрызался, замыкался. Теперь — объяснял. Командовал — но не грубо, а терпеливо: «Генка, вот здесь — резистор на десять килоом, не перепутай. Серый-коричневый-оранжевый — помнишь цветовую маркировку?» Генка — помнил. Потому что Мишка — научил. И — требовал. Не из вредности — из стандарта: «В кружке — чисто. Паяльник — после работы протирать. Детали — в коробку. Кто набардачит — выгоню.» Командирский тон — от отца? Возможно. Но — не от «прежнего» (тот командовал криком), а от «нового» (я командовал спокойно). Мишка — перенял. Неосознанно, как перенимают походку или привычку.

Таисия Ивановна — завклубом, организатор всего — приходила к Мишке раз в неделю: «Мишенька, как дела с радиоузлом?» (Мишка морщился от «Мишеньки», но — терпел, потому что Таисия Ивановна давала кружку помещение в клубе и закрывала глаза на канифольный дым.)

— Таисия Ивановна, — отвечал Мишка солидно, по-взрослому, — усилитель будет к осени. Мощность — пять ватт, хватит на весь зал. Микрофон — сделаем свой, из телефонного капсюля. Динамики — два, по углам. Музыку — через магнитофон, если найдёте «Маяк» или «Комету».

— Ой, Мишенька, вот это клёво! — Таисия Ивановна использовала молодёжный сленг с обезоруживающей непосредственностью пятидесятилетней женщины.

Мишка — фыркал. Но — работал. И двенадцать пацанов — работали с ним.

Однажды вечером — в конце июля — я зашёл в клуб, в комнату кружка. Мишка сидел за столом, перед ним — плата усилителя, наполовину собранная. Генка — рядом, держал схему. Остальные — разошлись. Мишка — паял, сосредоточенно, точно, уверенно. Паяльник в его руках — как продолжение пальцев.

— Бать, — сказал он, не отрываясь. — Смотри. Вот — первый каскад. Предусилитель. КТ-315 — здесь, включён по схеме с общим эмиттером. Усиление — около пятидесяти. Дальше — второй каскад, мощный, на МП-42. С него — на динамик.

Он объяснял — мне. Не Генке — мне. Показывал — «бать, смотри, что я сделал». Не хвастался — делился. Как делятся чем-то важным, чем-то, что — наконец — получается.

Я слушал. Не понимал — ну, не до конца: «схема с общим эмиттером» — это из той области физики, которую я в институте проспал. Но — понимал главное: Мишка — на своём месте. Мишка — нашёл то, что в моей прошлой жизни называли «призванием». В пятнадцать лет — паяльник, транзисторы, схемы. В двадцать — Курский политехнический. В тридцать — может быть — инженер. Или — больше, чем инженер. Потому что Мишка думал не схемами, а системами: «Бать, а если к усилителю подключить магнитофон — можно будет музыку на весь клуб? А если два усилителя — стерео?» Системное мышление. То самое, которое через пятнадцать лет будет стоить миллионы — в мире, где компьютер станет маленьким, для дома.

— Мишка, — сказал я. — Зашибись.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И — улыбнулся. Не ухмылкой, не усмешкой — улыбкой. Открытой, мальчишеской. Той, которую я не видел с первых дней — потому что подростки не улыбаются родителям, это подрывает репутацию.

— Бать, — сказал он. — Я знаю.

Два слова. «Я знаю.» Уверенность — не наглая, не хвастливая. Спокойная. Уверенность человека, который нашёл — своё.

Генка сидел рядом и молча паял. Хороший парень, верный друг. Из тех, кто не лезет вперёд, но — всегда рядом. У каждого лидера должен быть такой Генка. У Павла — Кузьмич. У Мишки — Генка. У Генки — Мишка.

Август.

Лето — кончалось. Пшеница — золотая, тяжёлая, клонившаяся к земле. Ячмень — созрел, колосья сухие, шуршащие. Кукуруза на силос — в рост человека, початки — плотные, зелёные. Коровник — стены стоят, крыша — наполовину, Ион работает. Олимпийские поставки — три партии ушли, четвёртая — на подходе. Подсобные — тётя Маруся везёт огурцы на рынок каждую субботу.

Штиль. Хороший, рабочий, заслуженный.

Но — впереди — уборка. Сентябрь. Момент истины. Три тысячи двести гектаров. Три бригады. Встречный план. Цифры, которые решат — победа или поражение. Успех или «серая масса».

Вечером — на крыльце дома. Валентина — рядом, чай в руках, смотрит на закат. Катя — спит. Мишка — в клубе, паяет (до десяти — разрешено, после — Валентина идёт забирать). Тишина. Запах скошенной травы, дыма, земли.

— Паш, — Валентина. — Ты сегодня — спокойный. Непривычно.

— Спокойный, — согласился я. — Потому что — нормально. Поля стоят. Коровник строится. Мишка паяет. Катя рисует. Ты — рядом. Нормально. Впервые за полтора года — просто нормально.

Она посмотрела на меня. Улыбнулась — уголками, по-своему.

— Нормально — это хорошо, Паш. Нормально — это то, чего я хотела. Всю жизнь.

Нормально. Слово, которое для Валентины значило больше, чем «отлично» или «прекрасно». Потому что «отлично» — ненадёжно: было и прошло. А «нормально» — это когда можно выдохнуть. Когда утром — не страшно. Когда вечером — не тревожно. Когда муж — не пьёт, дети — здоровы, дом — тёплый. Нормально.

Я допил чай. Поставил стакан на перила. Посмотрел на поля — в закатном свете золотые, тёплые, живые.

Впереди — уборка. Впереди — цифры. Впереди — осень.

Но сейчас — лето.

Первый комбайн вышел в поле двадцатого августа — на неделю раньше обычного. Крюков настоял: «Палваслич, озимая пшеница — готова. Зерно — восковая спелость. Ещё три дня — и начнёт осыпаться. Каждый день промедления — минус центнер с гектара. Минус центнер — минус деньги. Выходим.»

Вышли.

Три комбайна — два «Нивы» и один «Колос», который помнил, кажется, ещё Хрущёва, но ходил, потому что Василий Степанович лично перебрал двигатель и поменял цепь молотильного барабана. Три комбайна на три тысячи двести гектаров — мало. Катастрофически мало. В «ЮгАгро» на такую площадь выходило двенадцать-пятнадцать машин. Здесь — три. Советская арифметика: при норме пятьдесят гектаров в день на комбайн — три машины убирают сто пятьдесят, а нужно — тридцать-сорок в день, чтобы уложиться в сроки.