Пошёл спать. Валентина не проснулась, только сдвинулась, освободив место. Я лёг. Смотрел в потолок. Думал.

Нина. Тридцать пять лет в партии. Пять лет в партии со мной.

Первый раз — не в партии. В человеке.

И этот человек — я.

Тяжело. Почётно. Страшно.

Засыпая, я думал: впереди Москва. Корытин. Круг реформаторов. Ещё один уровень игры. Ещё один круг посвящения.

Но сегодня — Нина.

И этого на сегодня достаточно.

Звонок от Корытина пришёл за неделю до встречи. Короткий, как все звонки Корытина: минимум слов, максимум содержания.

— Дорохов, четырнадцатого декабря в Москве. Восемь вечера. Адрес продиктую. Квартира профессора Левина, улица Горького. Доклад — двадцать минут, как договаривались. Цифры, факты, без лозунгов. Будет человек восемь. Приличные люди. Все свои.

— Понял, Алексей Павлович. Буду.

— И ещё, Дорохов. Без ордена. Это не выставка.

Положил трубку. «Без ордена.» Корытинская манера: одна деталь говорит больше любой инструкции. Без ордена — значит, встреча не формальная. Значит, там не будут играть в советскую символику. Значит, люди, которых я увижу, смотрят на орден не как на заслугу, а как на клеймо — знак принадлежности к системе, которую они хотят менять. Оставь орден в Рассветово. Приезжай человеком, а не функцией.

Я поехал поездом. Курск — Москва, ночь, плацкарт (не купе — экономил командировочные). Тринадцатого декабря. Девятнадцать часов тридцать минут, вокзал Курска, мороз, пар изо рта, фонари над платформой. Чемоданчик маленький: смена белья, бритва, блокнот с цифрами, тезисы доклада. Костюм — на мне (единственный приличный, тот же, что на ордене и на ресторане со Стрельниковым). Без ордена, как велено.

Попутчики в плацкарте — инженер из Курска в командировку, пожилая женщина в Москву к дочери, молодой солдат-отпускник. Пили чай в стаканах с подстаканниками, обсуждали — вполголоса — андроповские рейды, дисциплину, «навели порядок, а кто работать будет». Молодой солдат молчал, смотрел в окно. Я узнавал этот взгляд: Андрей смотрел так же, когда вернулся. Или — Витька, если бы вернулся. Спрашивать откуда парень не стал: зачем.

К утру вагон выстыл, проводница ругалась с кочегаром, чай был еле тёплый. Я спал плохо, в полглаза, по старой привычке пяти лет деревенской жизни (в деревне к шести утра нужно быть в правлении, плацкарт этой привычки не отменял).

Москва встретила тёмным декабрьским утром, серым небом, морозом около двадцати. Казанский вокзал, толпа, громкоговорители, запах мазута от электричек и карамели от перронного буфета. Я вышел на площадь трёх вокзалов. Москва восемьдесят третьего года, андроповская, дисциплинированная. Чище, чем в семидесятых (я Москву той эпохи не видел, но читал). Тише (люди идут быстрее, говорят меньше). Строже (милиционеры на каждом углу, и смотрят внимательно).

Метро — проверка документов. Два милиционера в форме, лейтенант с папкой, сержант с бдительным взглядом. Проверяли всех, кто показался подозрительным. «Подозрительный» в декабре восемьдесят третьего — это любой, кто идёт не торопясь, кто слишком хорошо одет или слишком плохо, кто не похож на работника или студента в рабочее время. Типичная андроповская облава, о которых я рассказывал Тополеву летом.

Меня остановили.

— Товарищ, документы, пожалуйста.

— Пожалуйста.

Достал паспорт, командировочное удостоверение (выписал Мельниченко, через обком: «вызов в Министерство сельского хозяйства РСФСР по вопросам хозрасчётного эксперимента»), партбилет. Лейтенант посмотрел. Фамилию «Дорохов» не узнал (для Москвы я — никто, председатель курского колхоза). Но бумаги в порядке, печати настоящие, командировка оформлена. Вернул.

— Проходите. Доброго пути.

Прошёл. В метро было теплее, людно, привычно. Эскалатор вниз, «Комсомольская» кольцевая, переход на радиальную. Мозаика на потолке, люстры, советский ампир во всей красе. В 2024-м я приезжал в Москву на деловые встречи и ездил этим самым маршрутом, и эскалаторы были те же, и мозаики те же, и запах метро — тот же самый. Время в Москве стояло на месте, вокруг него менялся только человеческий поток.

Пока доехал до гостиницы (маленькая, министерская, Корытин забронировал), пока заселился, пока побрился и переоделся — уже стемнело. Декабрь, Москва, семнадцать часов — ночь. Я поел в гостиничном буфете (котлета с макаронами, компот из сухофруктов, пятьдесят копеек), выпил чай и поехал на улицу Горького.

Дом оказался сталинским, в верхней части Тверской, недалеко от площади Маяковского. Большой, с высокими потолками, с парадной, пахнущей мастикой и старой бумагой. Лифт — с решётчатой дверью, из тех, что нужно закрывать вручную, иначе не поедет. Шестой этаж. Квартира сорок два.

Дверь открыл сам Корытин. В домашнем свитере (не таком, как у Стрельникова — этот потоньше, лёгкий, почти кардиган), без галстука, с мягкой улыбкой, которая вечером, в домашней обстановке, смотрелась совсем иначе, чем его рабочая улыбка. Здесь он был не замминистра. Здесь он был гостем.

— Павел Васильевич, проходите. Вешалка слева, обувь можно не снимать, паркет выдержит. Все уже собрались.

Я снял пальто, переобулся (принёс домашние туфли в сумке — предусмотрительность, которой научился ещё в Советском Союзе двадцать первого века). Вошёл в большую комнату.

Квартира была профессорской. Такой, какую можно было увидеть только в сталинских домах и только у людей определённого круга. Потолок — четыре метра. Книжные полки — от пола до потолка, три стены подряд, и книги не декоративные, а читаные, с закладками, с потёртыми корешками. Паркет тёмный, штучный. Письменный стол в углу — массивный, с зелёным сукном, с настольной лампой под зелёным стеклом (та же лампа, что у Зинаиды Фёдоровны в конторке; в Советском Союзе существовала одна модель настольной лампы, и она была на столе у каждого, кто работал с бумагами). На стенах — не Ленин, не Маркс, не «моральный кодекс». Картина (Шишкин, репродукция, я узнал), гравюра («Медный всадник», кажется), чёрно-белая фотография (старик в очках, подпись — «Д. И. Левин, 1942»).

Восемь человек. Не считая Корытина. Я — девятый.

Хозяин — профессор Левин, сын того старика на фотографии. Лет шестидесяти, сухой, в вязаном жилете, с бородкой (не как у Воронцова — другая, интеллигентская, ниточкой по подбородку). Доктор экономических наук, ЦЭМИ. Академик, но титулы Корытин не перечислял: «Давид Самуилович», и всё.

Рядом — ещё один экономист из ЦЭМИ, моложе: лет сорока пяти, лысеющий, в джинсах (джинсы! в восемьдесят третьем! у учёного!), с быстрыми глазами и нервной улыбкой. Его представили как «Виктор Петрович».

Двое из Госплана: замначальника управления сельского хозяйства и старший референт. Костюмы, галстуки, вежливые лица, но без обкомовской бюрократической тяжести — другой слой, министерский, где привыкли работать с цифрами, а не с идеологией.

Журналист из «Нового мира». Высокий, в очках, с седой бородой, похожий на Хемингуэя (я подумал это и тут же себе запретил: у Хемингуэя была другая борода). «Нового мира», не «Известий» — разница огромная, «Новый мир» — это литературный журнал, где печатались Солженицын (до ссылки), Твардовский, где знали цену каждому слову и где идеология заходила с чёрного хода, через художественные тексты.

И — директор совхоза из Ставрополья. Высокий, загорелый (южный загар, декабрьский, несмываемый), лет пятидесяти, в костюме простого покроя, но добротном. Руки — большие, рабочие, с мозолями. Лицо — открытое, улыбчивое. Представился: Николай Трофимович Кравченко, совхоз «Путь Ильича», Минераловодский район. Один из немногих в Ставрополье, кто работает не по плану, а по результату. Один из тех, о ком Ставропольский крайком докладывает в Москву как об «успешном опыте». Один из людей Горбачёва (Горбачёв — первый секретарь Ставропольского крайкома, пятьдесят два года, и в 2024-м я знал о нём всё, а в 1983-м — только то, что имя начало мелькать в газетах как «один из молодых секретарей»).