Он сделал короткую паузу. Открыл папку, перелистал титул, потом устав; на третьей странице остановился. Поднял глаза.

— Подзаконные акты ещё на согласовании в министерствах. Окончательной редакции у нас в районе нет.

— Окончательной редакции нет. Но есть резолюция заместителя первого секретаря обкома. — Я показал на титульный лист. — Тимофеев, двадцать первое ноября. Это областная санкция.

Он перелистал назад, нашёл резолюцию, прочитал её про себя. Потом прочитал вслух — одно слово:

— «Ознакомлен». Не «согласовано», не «утверждаю». Ознакомлен.

— По смыслу это санкция обкома на работу с документами. Не на регистрацию — на работу. Разницу я понимаю.

— Разницу Вы понимаете. Это уже немало.

Он закрыл папку. Положил руки сверху, ладонями вниз. У него было это движение, мне знакомое по аппаратчикам подобного уровня: не агрессивное, но обозначавшее границу.

— Павел Васильевич. Я в этом кабинете девять дней. Я Сухоруковский район принял двадцать четвёртого ноября. У меня по канцелярии лежит план работы района на декабрь, и в этом плане Вашей регистрации нет. Я не могу зарегистрировать артель, по форме которой на сегодня нет окончательного нормативного акта. Я при всём уважении к Тимофееву, и к Вам, и к товарищу Кузьмичёву не вижу формальной возможности.

Кузьмич за моим плечом не пошевелился. Лицо у него оставалось спокойным.

Я подождал секунду.

— Виктор Степанович. У меня в Москве есть один телефонный звонок. Если я этот звонок сделаю, Вам через сорок-шестьдесят минут позвонят сверху. Я бы предпочёл не делать этот звонок, потому что мне с Вами здесь, в районе, ещё много лет работать. Я бы предпочёл, чтобы решение, которое сегодня будет принято, было принято Вашими руками, а не звонком сверху. Я Вам это говорю не как угрозу. Я говорю как условие.

Зимаков смотрел на меня.

В этом взгляде у него было то, что у новых районных начальников бывает по первому конфликту в их кабинетах: оценочная пауза. Он быстро прокручивал в голове, кто я и кто за мной. Орденоносец восьмидесятого года; председатель колхоза, известного в области; недавний докладчик на областном семинаре; человек с телефоном из Москвы. Всё это он знал по бумагам, не по лицу. Сейчас он эту бумагу складывал с моим лицом и с лицом Кузьмича у меня за плечом.

Кузьмич спокойно дышал. Тулуп его пах овчиной и снегом; запах в кабинете был отдельный, рабочий.

— Где Ваш телефон? — спросил Зимаков.

— Из соседнего кабинета. Лидия Семёновна меня соединит с междугородней.

Он на полсекунды переглянулся с собой; принял решение.

— Соединит. Идите.

Я встал. Кузьмич остался. Корзинку он не поднял, она стояла у моей ноги, и Кузьмич у этой корзинки сидел теперь как часовой. Зимаков на это движение посмотрел и не возразил.

Я вышел.

В приёмной у Лидии Семёновны было пусто; те двое из коридора, видно, ушли своим путём. Лидия Семёновна на меня посмотрела.

— Лидия Семёновна. Мне нужна междугородняя, Москва, Минсельхоз РСФСР, замначальника управления Корытин Алексей Павлович. Соединение прямое, по приоритету.

— Сейчас.

Она набрала через коммутатор. Соединение шло три минуты; в эти три минуты я стоял у окна, видел площадь перед райисполкомом, снег, дворничиху, которая теперь возилась со ступенями с обратной стороны крыльца.

— Москва на линии. Кабинет Корытина. Берёт секретарша.

Я взял трубку.

— Дорохов. Из Сухоруковского района. Алексея Павловича срочно.

— Минуту.

Через сорок секунд подошёл Корытин.

— Дорохов.

— Алексей Павлович. Я у Зимакова в Сухоруковском райисполкоме. По регистрации. Получаю формальный отказ формально.

— По чему именно.

— Нет окончательного нормативного акта в районе. Резолюция Тимофеева «ознакомлен» Зимакова не убеждает.

— Принял. Я Вам перезвоню через двадцать минут на этот номер. Лидия Семёновна?

— Лидия Семёновна.

— Соединение знает. Ждите в её кабинете.

— Жду.

Линия замерла. Я повесил трубку. Лидия Семёновна на меня смотрела поверх очков, не задавая вопросов. У неё, я знал, в районе была своя сеть; Лидия Семёновна к Сухорукову за двенадцать лет привыкла принимать звонки от Корытина не реже трёх раз в год. Зимаков по этой части был ей ещё неизвестен, но процедуру она помнила.

Я сел на стул у окна. Корзинку оставил у Кузьмича в кабинете. Папка осталась там же; в этом смысле я в приёмной у Лидии Семёновны сейчас никого не оставлял.

Минут двадцать прошло точно.

Телефон у Лидии Семёновны зазвонил. Не междугородний, а внутренний. Она подняла; послушала.

— Виктор Степанович, Москва на линии. Корытин. Соединить с Вашим кабинетом или Вы возьмёте здесь?

Послушала ответ. Кивнула.

— Соединяю.

Положила трубку. Посмотрела на меня.

— Виктор Степанович попросил Вас подождать в моём кабинете ещё пять-семь минут. Он сам выйдет.

— Жду.

Лидия Семёновна налила мне стакан чая из своего чайника — не горячего, среднего. Я отпил, подождал.

К концу седьмой минуты дверь кабинета Зимакова открылась.

— Павел Васильевич. Зайдите.

Зашёл.

Кузьмич сидел на своём же месте; корзинка у его ноги; лицо то же. Зимаков за столом, ладони уже не сверху на папке, а сбоку, на подлокотниках кресла. У него на лице стояло другое выражение, чем десять минут назад: рабочее, не оборонное.

— Павел Васильевич. Я с Алексеем Павловичем переговорил. Подзаконные акты по Вашей регистрации признаны действующими по линии управления, и Корытин подтвердил мне это лично, со ссылкой на письмо за подписью заместителя министра, которое поступит ко мне на этой неделе. На основании этого подтверждения я готов принять Ваши документы к регистрации сегодня.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— Регистрация займёт у нас около часа: проверка устава, оформление справки, выдача регистрационного удостоверения, печать. Если у Вас есть час времени — оформляем сегодня. Если нет — оформляем завтра утром.

Я посмотрел на Кузьмича. Кузьмич дышал размеренно, без выражения.

— Час есть.

— Тогда оформляем сегодня.

Он нажал кнопку на коммутаторе. Лидия Семёновна вошла через секунду.

— Лидия Семёновна. Возьмите у Павла Васильевича устав, пройдитесь по протоколу, подготовьте регистрационное удостоверение. Печать у меня. Через час ко мне на подпись.

Лидия Семёновна забрала папку с моего колена. Я подал ей; не из корзинки — папку я уже достал.

— Идите, — сказал Зимаков. — В столовую через два кабинета. К часу будет готово.

Мы вышли.

В коридоре Кузьмич подождал, пока за нами закрылась дверь, и сказал тихо:

— Корытин не подвёл. И Зимаков твой, гляжу, не из вредных: упёрся для порядка, а как сверху подтвердили — так и отпустило. С таким работать можно.

— Можно. Зимаков нормальный.

— Нормальный — это сегодня. А каким он будет в январе, поглядим.

Мы пошли по коридору в столовую. По дороге в дальнем конце коридора я заметил движение. Не моё. Кто-то поднимался на второй этаж, шёл в нашу сторону, не торопясь.

Сухоруков.

В обычном гражданском пальто, без шарфа (на улице потеплело к двенадцати), с папкой в руке: небольшой, чёрной, я её узнал. Эту папку Сухоруков носил последние два года; в ней лежали личные документы и пара рабочих копий. На пенсии Сухоруков, как я и думал, в район заходил по делам, раз в неделю или раз в десять дней.

Подошли ближе. Сухоруков нас увидел сразу. Лицо его на меня просветлело: не широко, по-стариковски, на полпальца у углов рта.

— Павел Васильевич. Иван Михайлович.

— Пётр Андреевич.

— Зашли по делу?

— По регистрации.

Сухоруков чуть наклонил голову.

— У Зимакова?

— У Зимакова. Сегодня оформляем.

Он постоял секунду. Папку взял в левую руку.

— Хорошо.

Тон у него был не служебный. Я слышал личную ноту, не свойственную Сухорукову в его рабочие годы; на пенсии она у него появилась.

— Павел Васильевич. По-человечески.