— Спасибо, Пётр Андреевич.

Сухоруков повернулся к Кузьмичу.

— Иван Михайлович. С Павлом Васильевичем, значит, приехал?

— С ним. Куда он — туда и я, по такому делу.

— Вот это по-стариковски правильно, — сказал Сухоруков. — Молодого одного в новый кабинет не пускают.

Кузьмич с Сухоруковым говорил коротко; так у них с восьмидесятого года было заведено. Они уважали друг друга на расстоянии, но не сближались.

Сухоруков сделал шаг в сторону.

— Я к Лидии Семёновне на минуту. Извините.

— Конечно.

Он прошёл мимо. У двери приёмной обернулся.

— Павел Васильевич. Если будете сегодня вечером в районе, заходите. К пяти буду дома.

— Зайду.

— Иван Михайлович, и ты заходи, если время будет.

— Время найду, Пётр Андреевич.

— Тогда до вечера.

Он зашёл к Лидии Семёновне.

Мы с Кузьмичом ушли в столовую.

В столовой райисполкома работала повариха Раиса Михайловна, известная мне с восьмидесятого. Щи у неё были стандартные, второе: котлета с гречкой, на третье компот. К десяти двадцать в столовой обедало человек шесть-семь, в основном местные служащие; на нас обернулись, но не подошли. Мы взяли поднос на двоих: щи мне, борщ Кузьмичу; котлеты обоим; компот.

Сели в дальнем углу.

— Ну, первую часть мы с тобой сегодня закрыли, Кузьмич.

— Закрыли. Бумага есть, печать будет. — Он отломил хлеба, обмакнул в борщ. — А вечер не профукай. Сухоруков ждёт, а старику ждать незачем.

— Не профукаю. Заедем.

Ели. Я молчал, Кузьмич тоже: у нас с ним за прошедшее время в районных поездках выработался ровный ритм еды без слов — разговор шёл на дороге, не за столом.

К двенадцати минут двадцать Лидия Семёновна постучала в стекло.

— Павел Васильевич. Готово.

Мы поднялись.

В кабинете Зимакова на столе лежало регистрационное удостоверение. Лист серый, плотный, с печатью; в верхнем поле название артели; в основном поле текст; внизу подпись Зимакова и дата. Дата: 2 декабря 1986 года.

— Распишитесь, Павел Васильевич. Здесь и здесь.

Я расписался. В двух местах. Возвратил.

Зимаков положил перед собой папку, открыл на последней странице — на чистом листе подшивки; на нём расписался сам, поставил дату и печать.

— Артель «Рассвет-Плюс» зарегистрирована.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— Не за что. Удачи в работе.

Он подал мне руку. Рукопожатие крепкое, не «начальственное»; пожал так, как пожимают коллеге. У него на лице теперь стояло то, что у нормальных аппаратчиков бывает после первого совместного решения: рабочее доверие первого слоя.

— Виктор Степанович.

— Да.

— Я в район буду ездить ещё. По разным поводам. Если будет повод, зайду к Вам.

— Заходите.

Он сел; я не задерживался. С Кузьмичом мы вышли в коридор.

Удостоверение я держал в руке. Не в папке; в руке. Папку с уставом Лидия Семёновна оставила у себя в архиве — копия пошла Зимакову, копия в министерство, копия Зинаиде в правление по почте к концу недели. У меня на руках лежало одно удостоверение.

К часу мы были на крыльце.

Снег к этому часу растаял с дороги; на ступенях оставался тонкий мокрый слой. Толик у УАЗика курил, в кепке, без рукавиц. Увидел нас, выкинул окурок, выпрямился.

— Поехали?

— Поехали. На улицу Гагарина. К Сухорукову.

Толик не спросил; знал.

К Сухорукову домой мы подъехали к двум часам дня; он сказал «к пяти», но я подумал, что в декабре в гости в два допустимо, тем более что мы из района. Толик остановил у его дома; калитка во дворе была открыта, во дворе большая собака сидела на цепи, не залаяла; меня и Кузьмича она знала.

Любовь Петровна открыла дверь.

— Павел Васильевич, Иван Михайлович. Заходите. Пётр сейчас спустится.

В прихожей пахло пирогом. Запах был не армянский, а обычный русский пирог с капустой; Любовь Петровна его пекла лет тридцать по одному рецепту, и я этот рецепт по запаху узнавал с первой минуты в её доме.

Любовь Петровна провела нас в гостиную. Гостиная: две комнаты на первом этаже, объединённые проёмом. Стол посередине; над столом небольшая люстра советского образца, не самая дешёвая. Диван у дальней стены; за стеклом серванта посуда, фотография Сухорукова с медалью «За доблестный труд». В углу ёлка, ещё без украшений; видно, начали ставить, не закончили.

Сухоруков спустился через пять минут. В свитере поверх рубашки, без пиджака. Домашняя одежда.

— Павел Васильевич.

— Пётр Андреевич.

— Иван Михайлович.

— Здравствуй, Пётр.

Сели. Любовь Петровна принесла чай, варенье из чёрной смородины (я привёз две банки от Антонины ещё в воскресенье, через Лидия Семёновну, как Кузьмич советовал; теперь они стояли в их буфете) и пирог. Чай в простом стакане, без подстаканника. У Сухорукова дома герба не было; никогда не было.

— Ну, Павел Васильевич. Рассказывай, как съездили. — Сухоруков по старой привычке начинал издалека, хотя по лицу моему уже всё прочёл.

— Съездили хорошо, Пётр Андреевич. «Рассвет-Плюс» зарегистрирован.

— Зимаков подписал, стало быть. Сам подписал или через звонок?

— Через звонок. Корытину пришлось вмешаться.

Сухоруков чуть улыбнулся.

— Зимаков на это и рассчитан. Я его знаю по Орловской области, ещё с семидесятых; в восемьдесят первом он у меня две недели на стажировке был. Жёсткий по форме, спокойный по сути. Звонок Корытина для него — понятный сигнал, не обида. С ним сработаешься.

— Уже почти сработался.

— Павел Васильевич. По-человечески: поздравляю. И тебя, Иван Михайлович, тоже.

— Не за что меня. Я в кресле сидел, корзинку держал.

— Кресло и корзинка, корзинка и кресло. На своих местах: вот человеческая работа.

Сухоруков посмотрел в окно. За окном садик, в саду молодая яблоня в снегу.

— Я её этой осенью посадил, — сказал он. — Антоновка. Когда Любовь Петровна сказала, куда тебе на пенсии яблоня, у тебя свой сад в селе, я ответил: тут начну заново. На пенсии другой счёт. Сад здесь. Дойдёт до плодов через пять лет; я её ещё застану.

— Застанете, Пётр Андреевич.

— Может быть.

Стало тихо. Любовь Петровна принесла ещё чая; ушла на кухню. Она у Сухорукова — деликатная; когда муж говорит с гостем, в комнате её обычно нет.

— Павел Васильевич.

— Да.

— Я тебе скажу одно. Не для протокола; ни для кого.

— Слушаю.

— На Семихина смотри внимательно. У него на новой должности не повышение. Он сам в это вступил, потому что выбора у него не было. Стрельников ему предложил, Семихин принял. По хорошему он принял бы и в Орловскую область, и куда угодно, лишь бы не такую должность. На контроле в Курске он на это не похож.

— Я тоже не думаю, что похож.

— У него до Нового года будет один сбор материала. Тихий. Не публичный. Он будет читать твои бумаги, все, какие есть в области. Через прокурорского, через ОБХСС, через свои каналы. К январю у него будет первая попытка.

— К январю — первая попытка. Этот срок я себе уже отметил.

— Я тебе это говорю, потому что Семихина я знаю с восьмидесятого. Когда он в районном комитете работал, у нас с ним пересечений было немного, но достаточно. Он умный, не глупый. И обиженный. Обиженные на новой должности в Семихинском возрасте: это самое опасное сочетание в советской системе.

— Умный и обиженный. Худшее сочетание — тут я с Вами согласен.

— И ещё. Зимаков по тебе будет нейтрально. Тимофеев нейтрально-положительно. Стрельников по обстоятельствам. Дымов твой. Семихин против. По этому раскладу ты сегодня вечером посчитай у себя в блокноте, какие у тебя на январь сценарии.

Я выслушал. Не перебивая.

Сухоруков на пенсии говорил о районе как о месте, к которому у него больше не было формальной ответственности, но к которому у него осталась личная привязанность. Этой привязанностью он сейчас распоряжался, раздавая мне информацию, которую при должности он по протоколу не имел бы права раздавать. На пенсии мог.