— Доброе утро. Начнём со срочного.

— Первое. — Она подвинула мне тонкий конверт со штампом. — Министерство. Уведомление: комиссия по линии переработки, пятнадцатого — семнадцатого февраля, три человека, размещение за наш счёт. Бэла Суреновна уже звонила. Дважды.

— Волнуется?

— Готовится, — сказала Зинаида Фёдоровна с той интонацией, которая у неё означала и «волнуется», и «не вздумайте ей это говорить».

Уведомление было отпечатано на хорошей машинке, без единой помарки. Я прочитал его два раза. Пятнадцатого, в воскресенье, приезжают трое из Минсельхоза смотреть нашу сырную линию — ту самую, армянскую, с рецептами от родни Бэлы, которую мы год собирали по цехам и бумагам. В декабре это была артельная самодеятельность. Теперь это называлось «объект экспериментального реестра», и смотреть его ехали люди, у которых в портфелях лежали бланки с гербом.

— Второе срочное?

— Звонил товарищ Дымов. Просил перезвонить до девяти. Сказал: по регламенту.

Регламент — это завтра. Вторник, десятое февраля, первая сессия областного Совета нового созыва. Моя первая сессия.

— Сводки потом посмотрю. Главное скажите сейчас.

— Главное — всё ровно. — Зинаида Фёдоровна перечислила, не заглядывая в бумаги: — Надои держим на январском уровне, ферма без происшествий. Артель за первую неделю февраля — три и две десятых тонны, по графику выходим на четырнадцать с половиной за месяц. Из района звонили про семинар по госприёмке — это смежников касается, но присутствие ваше желательно. И Нина Степановна просила полчаса на этой неделе, сказала — не срочно, но до пятницы.

«Не срочно, но до пятницы» в исполнении Нины означало: срочно, но воспитанно. Я записал и это. Потом отложил конверт министерства на правый край стола и пошёл к телефону.

Дымов взял трубку на втором гудке, как будто ждал с рукой на аппарате.

— Павел Васильевич. С возвращением. Коротко, по завтрашнему. Начало в десять, регистрация с девяти. Первый вопрос — мандатная комиссия, утверждение полномочий. Второй — формирование постоянных комиссий. Вас записали в аграрную. Возражения есть?

— Возражений нет. Кто записывал?

— Список готовил аппарат, утверждает сессия. — Пауза у него была короткая, рабочая. — Ваша фамилия в списке прошла без обсуждения. Это хороший признак. И плохой.

— Потому что без обсуждения проходят либо свои, либо те, кого решили не трогать.

— Я бы сформулировал мягче, но точнее не скажу. — В трубке было слышно, как у него в кабинете кто-то положил бумаги на стол. — В десять ноль-ноль в зале. Костюм с орденом. Не опаздывайте: первую сессию снимает телевидение.

Он положил трубку первым. Я постоял с гудками у уха ровно столько, сколько нужно, чтобы занести в блокнот два слова: «аграрная» и «телевидение». Потом пошёл по хозяйству.

В мастерской было теплее, чем в правлении, — Лёха с утра гонял печку на полную. ДТ-75 с разобранным рулевым стоял над ямой, как пациент на столе, вокруг лежали детали в том порядке, который понятен одному хирургу.

— Павел Васильевич, с приездом. — Лёха вытер руки ветошью, но здороваться рукой не стал — поднял её, испачканную, в приветствии. — По срокам не передвинулось. К пятнадцатому марта соберу. Гидравлика пришла в четверг, а вот рулевой редуктор обещают со склада к двадцатому, и это слабое место.

— Если к двадцатому не привезут?

— Тогда поеду сам и привезу. — Он сказал это без геройства, как расписание автобуса. — До посевной двадцать дней запаса. Хватит.

У ворот мастерской, на утоптанном снегу, стоял Кузьмич. Кепка у него была в руке, хотя минус — он теперь часто держал её в руке, я перестал спрашивать почему. Он смотрел, как Лёхин подручный таскает в мастерскую солярку в вёдрах, и по лицу было видно, что вёдра он бы нёс по-другому.

— Палваслич. — Кузьмич повёл кепкой в сторону трактора. — К посевной соберут?

— К пятнадцатому марта, Иван Михалыч. Лёха слово дал.

— Лёха даст — Лёха сделает. — Кепка повернулась в руках на пол-оборота. — Снег нынче лёг поздно, сойдёт дружно. Земля покажет.

«Земля покажет» у Кузьмича означало конец разговора о земле. Мы постояли молча, посмотрели, как подручный уносит последнее ведро. Потом Кузьмич надел кепку — на затылок, — и я понял, что неделю меня тут ждали, но справились.

С мастерской я пошёл на ферму — не потому, что там что-то горело, а потому, что через пять дней туда придут трое с гербовыми бланками, и мне надо было увидеть цех глазами чужого человека.

Антонина встретила меня в молочном, в белом халате поверх ватника, и по тому, как она вытерла руки о полотенце раньше, чем поздоровалась, я понял: к комиссии тут готовятся со среды.

— Смотреть пришли? Смотрите. — Она повела рукой по цеху, как сдают работу. — Полы перебелили. Журналы у меня с декабря в двух экземплярах, как Бэла завела. Температурные листы по созреванию — вот, на каждый чан свой. Чего комиссия спросит, того у нас два раза записано.

Цех пах сывороткой и свежей известью. На дальних стеллажах дозревали головки твёрдого — того, армянского, с тмином, который в декабре уходил в Курск быстрее, чем мы успевали его возить. Я прошёл вдоль стеллажей, проверил пальцем полку — сухо, — заглянул в журнал. Почерк Антонины, крупный и нажимистый, шёл там вперемешку с Бэлиным — мелким, с наклоном влево.

— Одно мне скажите, Павел Васильевич. — Антонина сложила руки под фартуком. — Эти трое — они смотреть едут или закрывать?

— Смотреть. Закрывать ездят без предупреждения.

— Тогда пусть едут, — решила она. — Покажем. Не хуже городского у нас.

— Не хуже, — согласился я, и это была чистая правда, оплаченная годом работы и одной депутатской кампанией.

Вечером дома пахло гречкой и утюгом. Валентина гладила на кухне Катино выпускное — не платье ещё, блузку к завтрашней школе, — но гладила так, как гладят к событию: с отдельным вниманием к воротнику.

Катя сидела в большой комнате над тетрадью. Перед ней лежали три открытые книги и список тем сочинений, перепечатанный на машинке через копирку, — четвёртая или пятая копия, буквы серые, читать их можно было только под лампой.

— Пап, — сказала она вместо здравствуй, — вот ты бы что выбрал: «Образ народа в „Войне и мире“» или свободную тему «Кем быть»?

— Я бы выбрал народ. Про «кем быть» каждый пишет, что положено, а народ хотя бы можно читать.

— Вот и Ирина Павловна так говорит. — Катя сделала пометку на полях. — А Воронеж принимает сочинение плюс устную литературу и историю. Я узнавала. В августе.

Она сказала «Воронеж» так, как говорят слово, которое уже много раз произнесено про себя и обкатано до гладкости. Я ничего не ответил, и это было правильное ничего: кивнуть — спугнуть, переспросить — спугнуть вдвойне.

На кухне Валентина поставила утюг на подставку и накрыла мне ужин. Села напротив со своим чаем. Очки она сняла и положила дужками вверх — это означало, что рабочий день у неё тоже кончился.

— Ну, депутат, — сказала она. — Завтра в десять?

— В десять. Регистрация с девяти. Говорят, будет телевидение.

— Телевидение у нас в учительской уже обсудили. — Она отпила чаю. — Завуч спросила, не передадут ли сессию полностью. Я сказала: не знаю, я с депутатом только сплю.

Сказано это было ровным учительским голосом, и я поперхнулся гречкой совершенно искренне. Валентина выдержала паузу и добавила:

— Паш. Один вопрос, и я его больше не задаю. Москва вернётся через год — ты уже знаешь, что ответишь?

— Не знаю, — сказал я честно. — Знаю, из чего буду выбирать. Этого пока хватает.

Она кивнула — не соглашаясь, а принимая, у неё это разные кивки, — и забрала пустую тарелку.

В половине десятого позвонил Мишка — у них в общежитии телефон в конце коридора, и слышно было, как за его спиной кто-то гонял по струнам одну и ту же фразу из «Машины времени».

— Бать, ну как Москва? Расскажешь?

— В субботу приеду в Курск — расскажу. Ты как со средой?