— Дорохов. Семья в сборе?

— В сборе. Идём, Артур.

Школа от нашего дома, пять минут пешком. Двор школы был расчищен от снега; ночью кто-то прошёл (Кузьмич, видимо). У входа стояла очередь, человек двадцать. В очереди я узнал: Семёныч с Антониной; Лёха с Машей (Маша с младшей Леной на руках; Сашка на участке вместе с Лёхой по технике); Зинаида с мужем (Иваном Григорьевичем, бухгалтером-пенсионером). И ещё человек десять, кого я узнавал по фамилии и не узнавал по имени.

— Здравствуйте, Павел Васильевич, — донеслось из очереди.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Валентина Юрьевна, — кому-то.

Очередь шла своим ходом. Меня в очередь не пропускали без меня (по уставу на выборах кандидат заходит как избиратель в общую очередь). Мы встали последними.

К восьми пятнадцать очередь подошла к двери. У входа в школу — членский кордон; за столом — Сашка Лёхин (по технике с участка) и две учительницы Валентининой школы. Они проверяли паспорта; выдавали бюллетени.

Я подал паспорт. Учительница Антонина Михайловна (не наша Антонина Григорьевна, а другая; преподаёт математику в школе с восемьдесят третьего) узнала меня, поставила галочку.

— Павел Васильевич. Бюллетень.

— Спасибо.

Я взял.

В бюллетене три фамилии: Дорохов, Михайленко, Лысенко. У каждой клетка для отметки.

Я зашёл в кабинку. Кабинка была обычная: фанерная, с дешёвой занавеской из ситца. Внутри столик и карандаш на привязи. Я положил бюллетень. Карандашом отметил клетку напротив одной из фамилий. Не своей. Своей было бы непросто; своей я ставить не стал. Поставил у Михайленко. В этом для меня стояла личная этика; за себя голосовать в собственных выборах я не привык.

Свернул. Вышел.

У урны стояла Зинаида Фёдоровна (она в комиссии участковой). Подала мне руку под бюллетенем.

— Павел Васильевич.

Я опустил бюллетень в урну. Подал руку Зинаиде. Она пожала.

Валентина выходила из соседней кабинки в эту же секунду. С бюллетенем в руке. Подошла к урне. Опустила. Посмотрела на меня.

— Я за тебя.

— Я знаю.

Короткая фраза в коридоре школы, у урны, в восемь двадцать утра двадцать пятого января. Я её слышал.

Дальше я вышел. Валентина за мной. Кать с Мишкой проголосовали следом — Кать первый раз в жизни, Мишка четвёртый. Артур с Бэлой за нами. Кузьмич уже проголосовал (он был с восьми, как обещал); стоял у входа, не уходил. Пожал мне руку.

— Палваслич. Проголосовал — с первого захода, как хозяину и положено.

— С первого, Кузьмич. А ты, гляжу, давно отстрелялся.

— Я в восемь был. Сказал же — раньше тебя.

Он остался у входа.

Мы пошли домой. К восьми сорок были обратно. Валентина сразу на кухню, чайник на огонь; Кать к себе, учить контрольную по химии (она вернулась к учебникам с десяти); Мишка в гостиной с журналом.

К девяти я был в правлении. Артур со мной; Бэла дома с Катей и Мишкой.

— Дорохов, у меня план на обед. Объезжаем сеть — Тополевское, Полынинское, Медведевское, Ивлевское. По обзору явки.

— Поедем. На каждом по десять минут, не больше.

— И Толик к одиннадцати уже греет машину. Я с ним договорился.

— Тогда в одиннадцать и выходим.

К одиннадцати мы выехали. В машине я, Артур, Толик за рулём. До первого участка, Медведево, двадцать пять километров; до полудня были на месте.

В Медведевском клубе работал избирательный участок. Председатель комиссии — мой ровесник по сети, тот самый Сергей Тимофеевич, что встречал нас тринадцатого. Сидел за столом в кабинете у директора клуба.

— Дорохов.

— Сергей Тимофеевич, как у вас идёт?

— На двенадцать ноль ноль явка восемьдесят семь процентов. Три ряда, идут плотно. Бюллетени пока не считал, но по разговорам с членами комиссии у тебя большинство.

— Большинство — это пока на слух. Подожду точных.

— Точные будут. А слух у нас в Медведеве не врёт — это, считай, та же арифметика.

Я пожал руку, вышел.

Дальше Тополевское. Тополев в своём правлении принял меня в три минуты.

— Дорохов, у нас на полдень девяносто два процента. Двое больных лежат дома, остальные все пришли. Бюллетени буду знать к шести.

— К шести и созвонимся, Тополев.

Дальше Полынинское. Полынин на своём участке, в красном уголке колхозного клуба.

— Дорохов. К полудню восемьдесят пять, и цифра растёт. К четырём будет за девяносто.

— Хорошо. Дальние сёла всегда дотягиваются к вечеру.

Дальше Ивлевское. У Ивлева в МТС красный уголок набит работниками. Ивлев встретил у входа.

— Дорохов. У меня по МТС восемьдесят восемь, по колхозу рядом — около девяноста.

— Спасибо, Ивлев. Первый твой год в сети — а участок держишь как старый.

К четырём мы вернулись в «Рассвет». Толик высадил меня у правления. На сегодня объезд закрылся.

В правлении сидела Зинаида (она с участка вернулась после своей смены в комиссии; в пять её сменили). Артур у себя в малой комнате. Нина Степановна тоже в правлении — у себя в парткомовском кабинете. У всех чай в графинах; никто не уходил. Это шла неформальная вахта ожидания, на которую никто не приглашал; просто все, у кого было место в правлении, остались.

К пяти позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Дымов. У меня предварительные с пяти участков округа. По «Рассвету» восемьдесят девять, по Тополевскому восемьдесят шесть, по Полынинскому восемьдесят два, по Медведевскому семьдесят восемь, по Ивлевскому семьдесят пять.

— По сети ровно. Цифры легли так, как мы с Тополевым их утром и раскладывали.

— Легли. Но решает не сеть. Решает Сухоруково — там у Лысенко и Михайленко свои избиратели. Данные оттуда будут после семи.

— Тогда после семи и буду ждать Вашего звонка.

Аппарат отключился со щелчком провода. К шести пришла Валентина. С Кать. Принесли термос с чаем и хлеб с маслом. Сели в моём кабинете. Артур, Нина рядом. Никто не говорил много; ждали.

К семи позвонил Дымов второй раз.

— Павел Васильевич, докладываю по Сухорукову. У Вас там семьдесят один процент. Меньше, чем по сети, но это всё равно уверенное большинство — на чужом-то участке. По общему округу пока так: у Вас около восьмидесяти четырёх, у Михайленко десять, у Лысенко около шести.

— Семьдесят один в Сухорукове — это и есть тот добор, которого мне не хватало.

— Он самый. Это предварительные, точные — после двадцати двух. До связи, Павел Васильевич.

К восьми у Артура с собой в кабинете была рабочая поправка по молочному цеху — две копейки на литр в январской ведомости. Он положил мне лист на стол; я на него посмотрел и сказал тихо, не сразу осознав, что сказал:

— Артур. Сейчас — не сейчас.

В кабинете на секунду стало тихо. Артур убрал ведомость со стола; на меня не посмотрел.

— Принят.

Я ещё секунду посидел. Понял. Огрызнулся не на Артура — на ожидание; и понял это уже после того, как огрызнулся.

— Артур.

— Да.

— Извини. Я сейчас не на тебя.

— Знаю, что не на меня. Не за что извиняться.

Он лист обратно на стол не клал. Это был мой второй за восемь лет в «Рассвете» случай, когда я в живом разговоре переключил тон с рабочего на нерабочий. Первый был в восемьдесят третьем, с Семёнычем, по аборту тёлки; тогда я тоже потом извинился. Сегодня Артур принял без слов, как тогда Семёныч. Я это внутри отметил отдельной строкой: восьмой год меня в этом теле всё-таки слегка вытер.

К десяти на правлении горели все лампы. Артур налил мне ещё чая. Я не пил много; графин стоял почти полный.

К двадцать одной тридцать позвонил Терёхин, председатель районной избирательной комиссии.

— Павел Васильевич. Терёхин. Подсчёт по округу семь идёт, к двадцати двум закроем. Звоню предупредить: как закроем — наберу Вас первым.

— Спасибо, Александр Григорьевич. Буду у телефона.

К двадцать двум сорок пять зазвонил телефон. Я снял.

— Дорохов.

— Павел Васильевич. Терёхин. По Сухоруковскому избирательному округу номер семь предварительные результаты выборов в депутаты областного Совета народных депутатов Курской области. Явка — восемьдесят семь и четыре десятых процента. Дорохов Павел Васильевич восемьдесят четыре и три десятых процента. Михайленко Пётр Захарович девять и одна десятая. Лысенко Николай Андреевич пять и семь десятых. Недействительных бюллетеней ноль и девять десятых.