Телефон поднял на втором гудке.

— Дорохов.

— Павел Васильевич, доброе утро. Дымов. Минута у Вас найдётся? Я не от стола Вас отрываю?

— От окна. Стою, смотрю на октябрь. Говорите, Алексей Петрович.

— Тогда коротко. Сдвиг, о котором я говорил Вам в сентябре, состоялся.

Дальше у Дымова обычно шло объяснение сразу. Сегодня он между фразами сделал шаг — будто проверял, как я приму первую. Я не торопил.

— Семихин с понедельника на другой линии. Формально — заместитель начальника отдела по контролю. А по сути — связь с прокуратурой и с областным ОБХСС по сельскому хозяйству. Что это значит, объяснять Вам я не стану. Вы взрослый человек.

— Значит. Я понял, что это значит.

— Дальше — про Тимофеева. Он в кабинете один с понедельника, сегодня первый день в полной должности. И вот ради чего я, собственно, звоню. Алексей Михайлович просил передать: если Вы сегодня к четырём будете в Курске, у него найдётся для Вас час. Не в общем графике — в графике личного приёма. Между вами двумя, без секретаря в протоколе.

— Буду к четырём. Передайте ему — спасибо за час.

— Передам. — Он чуть помедлил. — И ещё одно, Павел Васильевич. Я позвонил Вам так рано не из вежливости. Я хотел, чтобы про Семихина Вы узнали от меня, а не из коридора. Это разные новости, хотя слова в них одни.

— Я разницу слышу. Спасибо, Алексей Петрович.

— Тогда до встречи — через его секретаря.

Связь оборвалась. Я положил трубку. Лампу не выключил. Сел минуту, не сразу открыв блокнот; нужно было дать голове успокоиться на короткий счёт.

Семихин на «контроле». Слово в советской обкомовской структуре имело узкое значение: связной с прокуратурой и с ОБХСС. Не самая высокая позиция; не самая опасная. Но самая удобная для того, кто хочет открыть формальное разбирательство по конкретному хозяйству, не имея на это прямой санкции от первого секретаря.

Стрельников эту позицию для Семихина выбрал сам. Я это понимал. Дымов понимал тоже, и в его «другая линия» сегодня звучало больше, чем в «другая линия» месяц назад.

Тимофеев в кабинете один с понедельника. Полная должность. Стрельников передал ему полномочия по селу без переходного периода. На областных это редкость; такие передачи обычно тянутся месяц. Стрельников сделал за неделю. Тоже информация.

Я открыл блокнот, рабочий. На новой странице записал:

1 октября, среда. Семихин — контроль. Тимофеев — полная должность. 16:00 у Тимофеева.

Закрыл. Поднялся.

В коридоре правления Зинаида Фёдоровна за бухгалтерским столом считала на калькуляторе и параллельно на счётах: счёты у неё всегда шли сверкой. Я подошёл, не вызывая.

— Зинаида Фёдоровна. Я сегодня к четырём в Курске, вернусь, может, к семи. Звонки — на меня.

— К Тимофееву. — Она это не спросила, а назвала, и продолжала щёлкать костяшками. — Я уже знаю, Павел Васильевич. У нас в районе про обком узнают на день раньше, чем в самом обкоме. Семихина на контроль перевели в пятницу, под вечер.

— Вам это кто доложил?

— Счёты доложили. — Она подняла глаза поверх очков, без улыбки. — Шучу. Сорока на хвосте принесла, как всегда. Что ещё?

— Документы артели. Они у Вас?

— На месте, лежат после семинара, как условились. К ноябрьской регистрации начинать готовить?

— Начинайте.

— Тогда начну сегодня же. — Она вернулась к калькулятору: разговор для неё был закрыт.

К одиннадцати из своего кабинета я наблюдал в окно за дальним краем дороги, где у Кузьмичёва поля номер четырнадцать начинался спуск к меже. Кузьмич с раннего утра был там; вчера он мне сказал: «сегодня берёза». Я его не отговаривал. Он бы и не послушал.

Сейчас у дальней линии забора стояла его фигура, узнаваемая по короткой плотности. Чуть в стороне Семёныч и Андрей. Семёныч с ножовкой; Андрей с топором. Кузьмич без инструмента, с кепкой в руке. Они стояли у самой берёзы, обсуждая что-то короткое.

Берёза сухая стояла тонкой тёмной чертой; я её видел из окна правления уже шестой год. Сегодня последний день.

Я не пошёл к ним сейчас. Договорились с Кузьмичом, что я зайду на поле вечером, после Курска. У него к шести должно быть готово; к семи мы с ним сидели бы у самой меженной канавы, на брёвнах, без слов.

Не сцена для зрителей. Работа Кузьмича; он её делал не для меня.

В двенадцать я выехал.

УАЗик до Курска шёл час пятнадцать; в одиннадцать тридцать пять Толик принёс ключи, и мы поехали без задержки. Толик в осенней кепке (не парадной); за рулём без надрыва. Я в гражданском пиджаке, рабочем; орден дома, в коробке. Сегодня в Курске на встрече с Тимофеевым орден был бы лишним; на семинаре работал, в кабинете обкома будет лишним.

По дороге думал не о Тимофееве. О Семихине.

Семихин на новой должности в моей памяти складывался по двум картам. Первая, личная: человек, переживший унижение в октябре, и сейчас получивший позицию, которая для него вторая неудача подряд. Связь с ОБХСС не повышение; узкая работа, скучная, неблагодарная. Семихин в её рамках мог найти один способ восстановить лицо: открыть громкое разбирательство, в котором он будет связным.

«Рассвет-Плюс» по плану регистрировался в декабре. Между сегодняшним днём и декабрём у Семихина было два с половиной месяца. Этого должно было хватить ему на сбор предварительного материала. Я это понимал заранее, ещё в августе, когда Дымов мне впервые произнёс слово «контроль». Сейчас оно стало конкретным.

Вторая карта, структурная. Стрельников, передавая Семихина на эту позицию, не «избавился» от него. Стрельников его сохранил. Это значило, что у Стрельникова есть к Семихину две возможные роли: либо использовать его как давление на меня, либо использовать как личный канал в ОБХСС, не пропуская через первого секретаря обкома. Первая роль агрессивная. Вторая оборонная. Стрельников из двух выбирал чаще оборонную.

Это моя рабочая версия. Дымов её не подтверждал и не опровергал. У него на эту версию был только один сигнал в фойе после семинара: «Готовьтесь к перестановкам».

К часу ноль пять Толик подъехал к обкомовскому зданию с тыла, со стороны служебной парковки. Мой обычный въезд при официальных визитах; на главный фасад я с УАЗиком не подъезжал шестой год, у меня там не было ни машины с правильными номерами, ни охраны привычной.

Зашёл с заднего хода. Дежурный знал меня в лицо; пропустил, не проверяя.

В коридоре первого этажа было пусто. На втором обычная обкомовская тишина: дальний кашель из-за двери, шарканье ботинок по линолеуму, два секретарских стола, женский голос в трубку «Алексей Михайлович, к Вам Дорохов». Приёмная Тимофеева.

Я её узнал по табличке на двери: «Заместитель первого секретаря по сельскому хозяйству». Табличка новая; буквы чуть свежее, чем у соседей. Под ней фамилия в рамке: «Тимофеев А. М.». Семихинская табличка в этом коридоре висела без срывов до прошлой пятницы; я её помнил по сентябрю.

Секретарша подняла глаза.

— Павел Васильевич?

— Я.

— Алексей Михайлович ждёт. Заходите.

Я зашёл.

Кабинет тот же, что у Семихина. Стены те же, окно то же, шкаф у дальней стены тот же. Но вещи сдвинулись. На столе у Тимофеева не было фотографии семьи; лежали один экземпляр «Сельской жизни» за прошлую неделю, лист бумаги с какими-то цифрами и моя брошюра-раздаточный с семинара. Брошюра лежала открытой на третьей странице.

— Павел Васильевич, — Тимофеев встал из-за стола, не выходя к двери, протянул руку через стол. — Здравствуйте.

— Алексей Михайлович.

Рукопожатие короткое, сдержанное, без второго обхвата. Он сел; я сел напротив. Он отодвинул брошюру в сторону, не закрывая.

— У меня к Вам сегодня три вопроса. Все по семинару: первый по фактологии, второй по методике, третий про сеть. Я их задам, а Вы будете отвечать или не отвечать — по своему усмотрению. Согласны на такой формат?

— Формат честный. Согласен — спрашивайте.

— Первый вопрос. Цифра четыре тысячи семьсот девяносто литров на голову. Я её сверил с областной сводкой по молоку за восемьдесят пятый год. По области среднее две тысячи восемьсот. Вы у себя имеете полтора областных среднего. Я хочу понимать: это устойчивая цифра или это год.