— Четвёртый год подряд при среднем выше четырёх тысяч пятисот. До нового коровника восьмидесятого года у нас было две тысячи шестьсот, как у области. После коровника и молокопровода рост по двести-триста литров в год; к восемьдесят третьему вышли на четыре тысячи пятьсот; с тех пор держимся.

— Что значит «держимся»?

— Не растём дальше, потому что упёрлись в породу. С нынешним поголовьем выше пяти тысяч на голову мы не получим. Если хотим выше, менять породу; на это нужно три-четыре года.

— Планируете?

— Думаю. Решения нет. Менять породу значит ставить деревню на три года в режим переходного периода. Я к этому пока не готов.

Тимофеев записал в свой лист. Карандашом, аккуратно. Не на брошюре, на отдельном листе.

— Второй вопрос. Методика. Сводка в день закрытия смены. Это даёт два центнера среднего на годовом круге. Я хочу понимать механику. Через что конкретно это работает?

— Через то, что бригадир, закрывающий смену вечером, получает на следующее утро сводку с разницей между планом и фактом по своей бригаде за вчера. Не за неделю. За вчера. Он эту разницу видит, пока не забыл смену. И на следующий день её отрабатывает не отчётом, а нарядом. Если за смену потеряли двадцать литров, он на следующий день эти двадцать литров отнимает у себя из плана; не из колхозного, из бригадного. Колхоз эту разницу не покрывает.

— Это не противоречит планированию сверху?

— Не противоречит. План сверху это план колхоза. Внутри колхоза мы свой план держим как «коридор», в котором каждая бригада сама себе центр учёта. Внутреннее распределение, по уставу колхоза разрешено.

— У Вас бригадиры это принимают?

— Третий год — да. До восемьдесят четвёртого было — нет. Двух бригадиров за это время мы поменяли. Не из-за этого; из-за другого. Но кому это правило было неудобно — те ушли раньше.

Тимофеев снова записал.

— Третий вопрос. Сеть. Пять хозяйств. Я смотрел документы по опытно-методической программе обкома. У вас четыре партнёра подписаны, пятый, Ивлев, оформлен в августе. У меня вопрос не по фактологии. У меня вопрос: куда сеть пойдёт.

Я смотрел секунду.

Этот вопрос Тимофеев задавал не как чиновник. Тимофеев его задавал как человек, который, по карте Дымова, «считающий». То есть у него есть свой взгляд на структуру; и ему нужно понять, как мой ответ ляжет в его взгляд.

— Куда сеть пойдёт, — повторил я медленно. — На сегодняшний день не дальше пяти хозяйств. Не потому что не можем; потому что не должны. Сеть из пяти устойчивый размер для горизонтального режима. Шестое хозяйство в этой конфигурации работать не будет. Если идти выше пяти, придётся переходить на двухуровневую структуру; центр и периферия. У меня нет ресурса быть центром.

— Это формально или Вы так чувствуете?

— Рабочая оценка. Чувств тут нет. У меня в кабинете правления один телефон и одна секретарша. У Зинаиды Фёдоровны двое подчинённых. Я не могу обслужить десять колхозов из «Рассвета». Могу обслужить пять. Математика.

Он посмотрел на меня — не дольше обычного.

— Спасибо, Павел Васильевич.

Записал.

В кабинете была минута тишины. Не неловкой; рабочей. Тимофеев читал последнюю строку своих записей; я смотрел на корешок «Сельской жизни» на его столе.

— У меня всё, — сказал он наконец. — Я думал, разговор займёт час. Обошлись сорока минутами.

— Три точных вопроса часа и не требуют. Сорок минут — это не «отняли», Алексей Михайлович.

— Павел Васильевич. Скажу Вам напоследок одно. Я в обкоме третью неделю, с опытом «Рассвета» только начинаю работать — и в первый квартал резких движений делать не стану. Будут вопросы — задам в рабочем порядке, без спешки.

— Понял Вас. Резкие движения я и сам не люблю — ни у себя, ни у других.

— И ещё. — Он чуть подался вперёд. — Я знаю про линию контроля у Алексея Ивановича. Я её не курирую. Если будут вопросы оттуда, это не ко мне, это к Валерию Ивановичу напрямую. Я Вам это говорю не для того, чтобы Вы туда обращались. Я говорю, чтобы Вы понимали: я в этой части не игрок.

Я смотрел.

Неожиданно. Не по содержанию: содержание я предполагал. По формату; по тому, что Тимофеев сказал это вслух на первой встрече, без посредников, без чая, без причины. Он мне передавал ровно одну вещь: «я не Семихин и не Стрельников; я отдельно». Эту вещь он передавал на этой неделе только мне; больше никому в области она нужна не была.

— Я услышал, Алексей Михайлович. И — спасибо, что сказали это вслух. Вслух такие вещи говорят редко.

— Тогда до следующей встречи. Заранее планировать её не стану: будет повод — позвоню сам.

— Буду ждать повода.

Он встал. Я встал. Рукопожатие то же, что в начале, ровное.

Я вышел.

В коридоре остановился на полсекунды, посмотрел в окно на свою УАЗку у тыла парковки. Толик курил у машины, рукав в карман, кепка набок.

И в этот момент в коридоре в дальнем конце открылась дверь.

Из неё вышел Семихин.

Не один. С двумя людьми; одного я узнал, наш областной прокурорский, фамилия Иванов, я с ним пересекался по делу Артура в восемьдесят четвёртом, мельком. Второго не знал. Семихин держал в руке тонкую папку, не оборачиваясь, разговаривал с прокурорским; шёл в мою сторону. Он меня не сразу увидел.

Я не отвернулся.

В трёх шагах от меня он поднял глаза. На секунду мускул лица не дрогнул. Потом он коротко улыбнулся.

— Павел Васильевич! — Семихин остановился в трёх шагах, и улыбка пришла на лицо чуть позже слов, будто он доставал её из кармана. — Какая встреча. У Алексея Михайловича были, гляжу?

— Был.

— Хорошее дело, хорошее. С новым человеком знакомиться надо, пока он в кабинете свежий. — Он повернулся вполоборота к своим двоим и дальше говорил уже для них, не для меня: — А у нас, товарищи, на новой должности дел невпроворот. Вот, идём с товарищем Ивановым в отдел — бумаги поднимать.

Я не уточнил, в какой отдел и какие бумаги.

— Удачи на новом месте, Алексей Иванович.

— Спасибо на добром слове. — Он улыбнулся ещё раз, и в этой улыбке добра было ровно на одно слово. — А Вы себя берегите, Павел Васильевич. Осень, дороги развезло. В такое время оступиться легко.

Часы у него на правой руке были те же. Ремешок коричневый. Он коротко махнул двоим («дальше») и они прошли мимо меня к лестнице. Семихин ещё раз обернулся, у самой лестницы, на меня. Не улыбкой. Прицельным взглядом. Я этот взгляд принял без отклонения, не отвечая; повернулся, пошёл в свою сторону.

В этот момент моя версия про Семихина из утра в УАЗике приобрела один конкретный факт: первый рабочий выход Семихина с прокурорским в первый же день моей встречи с Тимофеевым. Не совпадение. Сообщение: «я работаю».

Я спустился по лестнице.

К машине шёл медленно. Толик выкинул окурок, выпрямился. Я сел. Сказал: поехали.

К пяти мы возвращались в «Рассвет». По дороге Дымов не звонил; я этого ожидал. У Дымова по средам после обкомовского рабочего дня была процедура: час тишины. Я к этому привык за два года.

В правление приехал к шести десять. Лампа в моём кабинете не горела; Зинаида Фёдоровна уже ушла. На столе лежали два конверта: один из района (формальный), второй из Москвы, с обратным адресом Минсельхоза.

Я взял московский. Открыл.

Внутри официальное письмо за подписью замначальника управления; в нём короткая формула про «положительную оценку выступления товарища Дорохова Павла Васильевича на областном семинаре в Курской области 20 сентября 1986 года» и «предложение направить расширенные материалы по практике хозяйственного учёта для возможного использования в методических указаниях управления».

Ради этого и ехали Васин с Загорским.

Первое формальное движение Москвы по «Рассвету» за всю мою восьмилетнюю жизнь здесь.

Я письмо перечитал второй раз. На полях справа поставил маленькую точку, мой собственный знак, что письмо прочитано и принято. Положил в стол, в самостоятельную папку.

Тимофеев на встрече про это письмо не сказал. Возможно, не знал; возможно, знал. Дымов утром по телефону про него тоже не сказал. Москва написала напрямую, не через обком. Отдельная страница.