— Слушаю.

— На первой полосе я в номере двадцать третьего даю колонку Стрельникова — это плановая. По форме это — материал об областных задачах к пленуму. У него в колонке тоже цифры; но другие. Областные.

— Понимаю.

— Я Вам этого не должен говорить как редактор. Но я Вам это говорю как человек: на той же полосе по правому подвалу у меня стоит короткая заметка — «О задачах партийных организаций района по выдвижению кандидатов в депутаты областного Совета». В этой заметке три раза упоминается фамилия Лысенко и ни разу не упоминается Ваша. Это не моя редакторская позиция; это — линия районного комитета, по согласованию с обкомом.

Кубарев секунду помолчал. Потом продолжил, не сразу, как продолжают редакторы, когда переходят от служебного к личному:

— И ещё одно, Павел Васильевич. Стрельниковская колонка на первой полосе. Третий снизу абзац. Я Вам зачту дословно — я этот абзац вчера в готовом наборе видел: «Областное руководство относится к новым формам кооперативного хозяйствования с конкретной осторожностью. Не все вновь зарегистрированные артели Курской области соответствуют требованиям закона; материалы по отдельным артелям сейчас находятся в работе у областных правоохранительных органов». По букве — общая формулировка, без имени. По существу — у нас в районе одна зарегистрированная артель. У Вас.

Я слушал. Считал по строкам.

— У меня в редакторском кресле возможность снять эту фразу из колонки первого секретаря области — ноль. Я Вам это говорю, чтобы Вы не удивлялись и здесь. Кто прочтёт две полосы — поймёт, что Ваше письмо отвечает в том числе на эту фразу. Кто прочтёт одну — нет.

— Кто прочтёт одну — нет. Это и есть Стрельниковский расчёт. — Я не сразу продолжил; слова я внутри ставил по одному. — На селекторе двадцатого он Семихина у себя в зале остановил формулой «не сейчас». Сегодня в газете он ту же угрозу публично оформил без имени. Между «не сейчас» и сегодняшней колонкой прошло сорок восемь часов. У него этого времени хватило, чтобы перевести защиту в подкорневое давление.

— Точная формулировка.

— Спасибо, что сказали прямо. Снять колонку я и сам бы не просил — это не Ваша задача. По форме у меня есть только моё письмо на второй полосе. По существу — да, Кубарев прав: половина читателей прочтёт одну полосу, и для них Стрельниковская строка будет последней.

— Я сказал, чтобы Вы завтра не удивлялись, когда возьмёте номер в руки.

— Не удивлюсь. Возьму этот номер спокойно.

Кубарев секунду посмотрел в окно.

— Дорохов. Я в «Заре» с шестьдесят восьмого года. В этой редакции у меня по разным председателям и по разным кандидатам было разное; от уважения до раздражения. По Вашему письму — у меня сегодня уважение. Я Вам это говорю один раз; не вернусь к этой теме.

— Спасибо.

— Не за что.

Через сорок минут вернулась Лидия с экземпляром из районной избирательной комиссии. На полях — две короткие пометки красным карандашом. Кубарев взял; прочёл.

— Комиссия одну запятую сняла; одно слово предложила убрать. Слово — «добиваться» в третьем пункте про артели. По мнению комиссии, это слово звучит «непартийно». Лида, как смотришь?

— Я бы оставила.

— Дорохов?

— Оставим.

— Тогда — оставляем. Пишу резолюцию: «Принято без правки». По моему усмотрению как главного редактора.

Кубарев черканул внизу. Подписался.

— В номер. Завтра в пять утра идёт в печать. К восьми утра завтра двенадцать тысяч экземпляров будут в районной экспедиции.

— Спасибо, Николай Тимофеевич.

— Не за что.

Я вышел из редакции в одиннадцать сорок. На улице снова шёл мелкий снег; редкий, не сильный. Толик у УАЗика курил.

— Павел Васильевич, домой?

— Домой, Толик. Сегодня всё, что мог, я сделал.

На обратной дороге из Сухоруково Толик не задавал вопросов. У него за весь мой председательский срок в УАЗике был свой ритм: если председатель пишет что-то важное, шофёр в обратной дороге молчит. Сегодня — то же. Толик вёл аккуратно; я смотрел в боковое окно на проходящие поля.

В голове у меня шёл свой расчёт. Письмо я сегодня сделал максимально по-моему: без партийной риторики, с цифрами, с прямой формулой обещания. Я этой формулой за восемь лет в районе работал не раз: и с Сухоруковым в восемьдесят первом по первой районной грамоте, и с Корытиным в Москве в восемьдесят пятом по сети колхозов. Эта формула в советской системе работала тогда, когда у человека за бумагой стояли цифры. У меня цифры стояли. По форме письмо у меня получилось рабочее.

К полудню я был в «Рассвете». Зинаида у себя.

— Прошло, Павел Васильевич?

— Прошло без правок. В номер двадцать третьего января.

— Значит, не зря Вы над ним ночь просидели.

К часу зашёл Артур по своим делам — артели; не по письму. На столе у меня лежала копия письма; он её прочёл ещё с утра, поэтому не возвращался. У него была отдельная сводка по январской отгрузке.

— Дорохов. Подвели цифры по артели за двадцатое января. Отгружено четыре тонны на два предприятия: молокозавод и хлебокомбинат. По декабрю — за весь декабрь восемь тонн; за двадцать дней января уже девять. Темп растёт. Если такая же неделя — двадцать пятого закроем январь по объёмам выше декабрьского в полтора раза.

— Хорошо. Растущий темп — это сейчас лучшая новость.

— И ещё. По параллельной регистрации в Москве. От Корытина пришло уведомление: реестр Минсельхоза РСФСР наш номер зарегистрировал двадцатого декабря, параллельная страховка работает. Будут вопросы из прокуратуры области — у нас прямой ход к Корытину через эту регистрацию.

— Вот это и есть моя вторая страховка. Спасибо, Артур.

— По двадцать пятому. На голосовании я буду у нашего участка с восьми; Лёху беру с собой по технике — на участке обкомовский громкоговоритель, он его перепроверит. Бэлу не беру, она с Катей будет дома.

— Договорились. Лёху бери — без него обкомовский громкоговоритель к полудню захрипит.

Артур ушёл.

К двум подошёл Кузьмич — без записи, по двору; зашёл в кабинет, постоял у двери, не садясь.

— Палваслич. Письмо твоё в редакции прошло?

— Прошло, Кузьмич. Без единой правки.

— Без правок — это по-твоему. Значит, завтра в газете прочитаем тебя живьём.

— Завтра и прочитаешь. Первым делом.

Он вышел. Кузьмич у меня в эти дни в правлении часто проходил мимо, не заговаривая; одной фразой обмолвится — и дальше. Январь у него шёл свой; я этому ритму не мешал.

К трём я вышел из правления на ферму. Шёл медленно; снег днём подтаял, ноги тонули в каше под ногами. На ферме Семёныч у телятника, в ватнике, с фонарём (был сумерек; январь зимний день короткий). Я постоял с ним пять минут — по той самой тёлке, которая родилась тринадцатого утром у Сергеевны. Тёлка живая; кормилась хорошо; Семёныч за неё спокоен. Это была у меня в этот день рабочая короткая обходная остановка; я её делал для проверки своего настроения. На ферме у меня настроение всегда выравнивалось.

К шести я был дома. Валентина встретила.

— Паш.

— Да.

— Готово?

— Готово. Завтра в районе все читают.

— Дай прочитать.

Я подал ей экземпляр-копию. Валентина села за кухонный стол; включила лампу над столом; прочитала, не прерываясь. Семь минут. Я в это время пил чай; смотрел в окно.

К концу она положила лист, посмотрела на меня.

— Опубликуй.

— Уже. Сегодня сдал в «Зарю», выйдет двадцать третьего.

— Тогда хорошо. — И больше она ничего не прибавила.

Она встала, налила мне ещё чая. Сахарницу пододвинула. Не комментировала; не правила; не задавала вопросов. У Валентины это и был — главный отзыв. Прочла, положила лист, сказала «опубликуй». Не больше.

Я подумал о другом. У меня к Валентине за свои годы здесь в этом теле выработалась своя дисциплина по тем моментам, когда она читает мою бумагу. Если она правит — это значит, я где-то в форме недоработал, и она это видит как учительница русского языка. Если она не правит — это значит, форма ровная. Если она читает молча и кладёт лист обратно, не задерживая на нём руки — это значит, бумага по существу прошла её внутреннюю проверку. Сегодня прошла.