— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не за что. До связи.

— До связи.

Гудок отбоя. Опустил аппарат на стол. Сидел минуту, не двигаясь.

Корытин уже работает. У него в Москве по моей кандидатуре стоит ровно та же концентрация, что у меня в Курске. Это для меня — главное на сегодня. С тех пор как мы с ним сговорились в декабре по принципу «только так», у Корытина в Москве моё дело идёт автоматически; мне не нужно даже формулировать просьбу — он её уже видит и работает.

К часу позвонил Дымов с прямого служебного номера.

— Алексей Петрович.

— Павел Васильевич, Вы понимаете, что сейчас на селекторе произошло?

— Понимаю. Стрельников отступил от Семихина при всех.

— Не просто отступил. Стрельников передал Вас. Не Москве — себе самому, на расстояние. Это, Павел Васильевич, другое.

Я подождал секунду. Эту формулу я слышал у Дымова в декабре, в гостинице «Курск», — но тогда как прогноз. Сегодня она прозвучала как факт.

— Я Вашу формулу помню с декабря, Алексей Петрович. Сегодня она сбылась.

— Сбылась. И вот что за ней стоит: с этого селектора у Семихина в обкоме больше нет служебного прикрытия. По бумаге в прокуратуре он теперь звонит сам, без обкома. А Чернышёв такие бумаги без обкомовского сопровождения принимает медленнее.

— Значит, у меня появилось время.

— Пять дней. Не больше и не меньше. Будете двадцать пятого зарегистрированы как депутат — Семихинская бумага пойдёт по новому правовому полю: через прокурора области, с санкции облсовета. А облсовет санкции на своего депутата на ровном месте не даёт.

— Эти пять дней я отработаю до последнего часа.

В трубке щёлкнуло.

Опустил аппарат на стол. Сел глубже.

Сегодня двадцатое января, вторник. До выборов — пять дней. До январского пленума — семь. Между этими двумя точками у меня поле для манёвра предельно сузилось. Сегодня в одиннадцать тридцать в этом поле появилось окно: Стрельников отступил с поддержки Семихина. Но окно — не дверь. Завтра Семихин может попробовать новый канал; через районного прокурора напрямую (Чернышев в прокуратуре области не единственный, кто санкционирует — у района свой прокурор Гаврилов, по нему у Семихина свой неформальный заход). По всем линиям ближайшие пять дней у меня будет работа на двенадцать-четырнадцать часов в сутки.

К часу сорока ко мне в кабинет зашла Антонина Григорьевна. Не по протоколу. В правление она зашла редко, раз в две-три недели; у неё на этой неделе было по моему графику два пункта по подсобному хозяйству, которые требовали моей подписи. По селектору я её не звал; она пришла, когда услышала в школьном радио (Антонина одна из тех в селе, кто включал школьное радио в обед, по привычке), что сегодня в одиннадцать тридцать шёл общеобластной селектор.

— Павел Васильевич.

Антонина у меня в правлении говорила «Павел Васильевич» с восемьдесят пятого; раньше у неё было «Палваслич», как у Семёныча, но к шестому году я её мягко поправил. Сегодня в её обычной форме.

— Антонина Григорьевна.

— Я к Вам по подписи. — Она положила передо мной два листа. — Два пункта по подсобному. И ещё на минуту — по второму делу.

Я подписал быстро.

— Слушаю по второму.

— Я в обед по школьному радио поймала кусок Стрельникова. Не весь. Только «Алексей Иванович, не сейчас».

— Этого куска хватило, Антонина Григорьевна. Вы верно расслышали.

— Я не разбираться пришла. Я пришла сказать одну фразу. Сегодня вечером занесу Валентине варенья — чёрная смородина, банка Вам в кабинет, банка Кате. А Вы двадцать пятого на голосовании стойте размеренно. По селу мы Вас уже выбрали.

— Спасибо. Это я и хотел сегодня услышать — про село.

— Вот и услышали. До свидания.

Она забрала подписанные листы. Вышла.

Эта короткая визитная фраза от Антонины сегодня у меня встала в голове особняком. В селе двадцать пятого я по-человечески уже выигран; в этом смысле у меня есть базовая опора, на которую я могу опираться при любой бумажной атаке.

К двум зашла Зинаида с почтой.

— Павел Васильевич, из Москвы пришёл конверт. От Корытина, заказным.

— Раз заказным — открывайте сразу, не ждите.

Зинаида вскрыла. Достала один лист. Передала мне.

Лист короткий, на министерском бланке. Подпись Корытина.

«Уважаемый Павел Васильевич! Уведомляю Вас, что Минсельхоз РСФСР, рассмотрев материалы по артели „Рассвет-Плюс“, подтверждает соответствие её деятельности нормам Закона об индивидуальной трудовой деятельности от 19 ноября 1986 года и подзаконных актов от 5 декабря 1986 года. Дополнительная регистрация в реестре Минсельхоза РСФСР произведена 20 декабря 1986 года. Министерство принимает обращения по вопросам деятельности артели в установленном порядке. С уважением, А. П. Корытин, заместитель начальника управления».

Я перечитал.

В этом письме появился другой канал. Снаружи — короткое уведомление. На деле — официальное прикрытие на федеральном уровне; на случай, если районная прокуратура попробует двинуть Семихинскую бумагу.

— Зинаида Фёдоровна, снимите копию. Оригинал — в сейф, копию — мне в верхний ящик стола.

— Будет сделано. Такие бумаги я храню в двух местах, Вы знаете.

К трём я зашёл к Артуру в его малую комнату по артели. Артур у себя за столом разбирал сводку по январской отгрузке.

— Артур, Корытин прислал министерское уведомление. Двойная страховка работает.

— Покажи.

Я подал. Артур прочёл, поднял глаза.

— Это серьёзная бумага, Дорохов. Минсельхоз прямым текстом подтверждает законность артели.

— Серьёзная. И Корытин послал её в открытую — заказным, через районную почту. Значит, сегодня её прочли все, через чьи руки прошёл конверт.

— Включая Шарапова.

— Вот в этом и расчёт. Пусть Шарапов прочтёт первым.

К четырём ко мне зашёл Дудин Николай Михайлович, секретарь райкома, официально — «за общей сводкой по итогам селектора», по существу — посмотреть мне в глаза.

Дудин у меня в правлении за восемь лет был раз пять, не больше. Каждый раз — отдельный, по серьёзному. Сегодня вошёл в простом тёмно-синем костюме без галстука, в зимнем пальто, которое не снял в коридоре (значит, на пять минут).

— Павел Васильевич.

— Николай Михайлович. Садитесь.

Он сел, но в пальто; кивнул, что недолго.

— По селектору. Стрельников отвёл Семихина.

— Слышал. У меня в правлении весь селектор шёл.

— Тогда сообщаю Вам официально. До сегодняшнего дня районный комитет держал по Вашей кандидатуре без отклонения нейтральную позицию. После селектора, по моему служебному пониманию, она переходит в нейтрально-доброжелательную. На деле это значит: до двадцать пятого районный комитет по Вам никаких новых решений принимать не будет.

— Я это услышал, Николай Михайлович. И понял правильно.

— И ещё. По двадцать третьему, по открытому митингу. Будут вопросы по технике, по залу, по охране — обращайтесь через районную службу. Помощь я предлагаю.

— Спасибо. Помощь приму — митинг открытый, лишних рук на нём не бывает.

Он встал, у двери обернулся.

— Павел Васильевич. Письмо Ваше в «Заре» я сегодня в обед прочёл с гранки, Кубарев показал. Письмо хорошее. Я в районе тридцать лет, видел всякие — это редкое.

— Спасибо, Николай Михайлович. От Вас такие слова — вес.

Он вышел.

Я остался один. Дудин сегодня к четырём — это ещё один сигнал. Не такой громкий, как Стрельниковский «не сейчас» на селекторе, но в том же направлении. Районный комитет партии в текущем кризисе сел на нейтрально-доброжелательную позицию. По форме у меня в районе теперь работает: Зимаков (нейтрально-положительно), Дудин (нейтрально-доброжелательно), Терёхин в избиркоме (формальный нейтралитет), районная комиссия по голосованию — нейтрально. Против меня по району формально стоит только Семихин из обкома; и Шарапов в районной приёмной у Дудина (по неформальной линии).

Это для меня была переоценка карты, которую я в декабре делал на чистом листе. На сегодняшний вечер она у меня в столе стала устаревшей; завтра я в неё внесу поправки.