— С помощником?

— С помощником. Шарапов Михаил Юрьевич, до октября в орготделе, теперь у Семихина. Вот на него смотрите внимательнее, чем на самого Семихина. Семихин будет говорить, а Шарапов — записывать. Что попадёт к Шарапову в тетрадь, то и пойдёт дальше по линии.

— Запомнил. Шарапов.

— Шарапов. — Дымов сделал паузу; я слышал, как он на той стороне чем-то шуршит, бумагой, наверное. — И последнее, Павел Васильевич. На следующей неделе Вас позовут на ужин. От Стрельникова.

— На ужин?

— На ужин. Гостиница «Курск», ресторан. Без жён. За столом будут Виктор Петрович, Стрельников, Тимофеев, я. Зимаков — может быть, может нет, это пока не решено. Семихина не будет. Дата — двадцать третье декабря.

— Принял.

— Я Вам это заранее говорю не для красоты. Стрельников ставит этот ужин без надрыва на тот график, на котором у Семихина — заход к Вам. Так не совпадает само собой. Так совпадает, когда двое в обкоме читают один календарь.

— Понял Вас.

— Тогда до завтра. Спокойного вечера, Павел Васильевич.

— И Вам, Алексей Петрович.

Гудок отбоя. Двадцать третье декабря. Гостиница «Курск», ресторан. Я его знал по восемьдесят четвёртому: восемнадцатого декабря того года Стрельников вызывал меня в Курск, мы сидели втроём за тем же столом у окна. Двадцать третье восемьдесят шестого — перекличка с тем декабрём. Стрельников её устраивает нарочно; и Дымов нарочно показывает мне её заранее.

В голове это легло двумя контурами. Первый: Семихин завтра в десять. Второй: Стрельников двадцать третьего вечером. Между ними тринадцать дней.

Я достал тетрадь, записал:

10 декабря, среда. Письмо Семихина. Завтра в десять — приём. Шарапов: записи. Дымов предупредил. Стрельников: 23 декабря, ужин в «Курске». Без жён.

Закрыл.

К одиннадцати я вышел из правления. У меня в эти дни был свой порядок: если назавтра предстояло тяжёлое, в середину сегодняшнего дня я уходил из кабинета, не по делу, а просто на воздух, и шёл через двор к Лёхе в мастерскую.

Лёха курил у входа, в ватнике, без шапки. Снег ложился ему на плечи и не таял.

— Палваслич. — Он мотнул головой на дверь, не выпуская сигареты. — Зайдёшь? У меня печка с утра топлена, тепло.

— Постою с тобой. Я на воздух вышел.

Лёха посмотрел на меня сбоку, коротко. Он лица читал не хуже Валентины, только вслух об этом не говорил.

— Завтра, стало быть.

— Завтра. Семихин в десять.

Лёха докурил до конца, бросил окурок в снег, придавил валенком.

— У меня под мастерской с пятницы новый компрессор стоит. Финский, два месяца по разнарядке выбивал. Думал завтра к одиннадцати на ходовые испытания ставить. Шум от него хороший, уверенный. Минут на сорок.

— Не надо специально, Лёха.

— А я и не специально. — Угол рта у него подвинулся; улыбаться Лёха не умел, это движение ему её заменяло. — Компрессор я с октября выбивал, не под Семихина. Совпало — и совпало.

— Совпало.

— Артур мне вчера сказал, что завтра будет гость. Так что мы с ребятами тут все знаем. Мастерская в двадцати шагах от твоего окна, Палваслич. Если что — крикни в форточку, услышим.

— Спасибо, Лёха.

— Не за что. Иди в тепло, не студись на ровном месте.

Я постоял ещё минуту и вернулся в правление.

К часу обедал дома. Валентина ставила тарелки и на меня не смотрела прямо; смотрела поверх, краем, как умела, когда хотела что-то прочесть и не спросить.

— Паш. Завтра у тебя что?

— Семихин. Из обкома, из контроля. В десять.

Она поставила передо мной тарелку, села напротив, руки сложила на столе.

— Тот самый, про которого Сухоруков говорил?

— Тот самый.

— И ты его — спокойно.

— Спокойно. По-другому с такими нельзя. Артур со мной будет в кабинете.

— Хорошо, что Артур. — Она договорила тише: — Я по тебе с утра увидела, что не обычная среда. У тебя перед такими днями плечи по-другому стоят.

— Стоят?

— Стоят. Восемь лет смотрю — научилась.

Я доел. Валентина не уговаривала добавки, не суетилась — просто была рядом, и в этом её «рядом» сегодня было больше, чем в любых словах.

К двум я вернулся в правление, и почти сразу зашёл Артур, сам, как и обещал утром.

— Дорохов. Мой разговор. Можно сейчас?

— Садись. Дверь прикрой.

Он прикрыл дверь, сел напротив. Я достал из стола чистый лист, положил между нами, взял авторучку и написал в столбик, не торопясь, чтобы он видел каждую строку:

Семихин — заход 11.12. Сбор бумаги — до 25.12. Письмо по своей линии — около 5.01. Селектор Стрельникова — 20.01. Выборы — 25.01. Пленум — 27.01.

Артур читал лист долго, дольше, чем требовалось, чтобы просто прочесть шесть строк. Потом поднял глаза.

— Тут не про артель. Тут про депутатство.

— Про депутатство. Двадцать пятого января — выборы в местные Советы. По нашей территории идут четыре кандидата, Нина Степановна среди них. Выберут — у нас в районе своя депутатская связка. Не выберут — будем работать иначе.

— А ты сам в этом столбике где?

— По мне областной уровень. Тоже двадцать пятого. Корытин в Москве настоял на моей кандидатуре по областному списку. Дымов и Стрельников знают. Семихин узнает четырнадцатого, на партсобрании, не раньше.

Артур не отвечал с минуту. Потом заговорил медленно, как у него выходило, когда мысль складывалась на ходу:

— Тогда я тебе скажу, что вижу. Депутатство меняет твою защиту целиком. По депутату областного Совета бумага «по линии» уже не идёт сама — нужна санкция прокурора области. Это другой порог. У Семихина после двадцать пятого окно закрывается.

— Не после двадцать пятого. После четырнадцатого — когда о выдвижении объявят на партсобрании, об этом будет известно всем. С четырнадцатого по двадцать пятое у него останется одна попытка. На одну бумагу он успеет. На вторую — нет.

— А первую как пройдём?

— Первую переживём. Дымов будет работать на ней изнутри обкома. Не блокировать в лоб — отводить вбок. У него это получается.

Артур кивнул не торопливо, обдумав. Я свернул лист, убрал в стол. Эту бумагу (на ней вся январская конструкция стояла в одном кадре) я показал именно Артуру, не случайно: он должен был видеть всё поле, не угол.

— Дорохов. — Артур не поднимался. — А если бумага у Семихина пойдёт раньше? Скажем, ко второй неделе января?

— Тогда ты с папкой артели уезжаешь в Москву. На три дня, к Корытину. Везёшь всё — устав, удостоверение, копии. У Корытина в министерстве для нас открыта параллельная регистрация в реестре Минсельхоза РСФСР, по новому положению с пятого декабря. Бумага Семихина в Курске останется бумагой. А в Москве у артели будет вторая опора, и до неё его рука не дотянется.

— Я готов хоть завтра.

— Знаю, что готов. Пока не завтра.

Артур поднялся. И опять задержался у двери: у него сегодня всё важное говорилось от порога.

— Дорохов. Я в этой работе с тобой третий год. До артели я был при тебе консультантом — со стороны, советом. С артелью я председатель. Это другое место, и я его чувствую другим.

— Чувствуешь верно.

— И вот что ещё. Завтра при Семихине я буду молчать. Так ты решил, и так правильно. Но ты пойми: это не я молчу. Это устав молчит моими губами. А сам я — на своём месте, не сбоку от тебя. Сбоку я был раньше.

— Я тебя, Артур Самвелович, давно слышу. И не сбоку — рядом.

Он посмотрел на меня секунду, уже без маски, в открытую, и вышел, ничего больше не сказав.

К шести я был дома. Валентина на кухне с тетрадями шестого «А»; Катя у себя; Мишка с утра уехал в Курск к Иголкину, не звонил — что было нормально.

Я сел в кабинете, включил лампу, Открыл блокнот, не на основной странице, а на полях, мелко:

Артур — партнёр. Не помощник. С 10 декабря.

Закрыл.

К восьми Дымов позвонил второй раз.

— Павел Васильевич, я коротко — уже из дома. Про двадцать третье декабря уточняю официально. Виктор Петрович в приглашении напишет «без жён»; это формулировка для конверта, для протокола. А по сути будет вот что: после ужина Стрельников задержит Вас одного у столика. Минут на десять-пятнадцать. И в эти минуты скажет Вам по январскому пленуму первое слово.