Я ехал в купе, во втором вагоне с конца. Один в купе оказался к двум часам ночи; до Орла со мной ехали двое командировочных из Воронежа, оба сошли, не разбудив. В это время я уже не спал; сидел у окна, смотрел в темноту, в которой за стеклом проходили чужие полустанки.

К шести утра в окне стало серо. Москва ещё не светила; светилась за стеклом тонкая полоса московского пригорода: Сходня, Химки, окраинные станции, в которых я узнавал по очертаниям то, что помнил по прежней работе, и не узнавал тут же, потому что в восемьдесят шестом октябре эти окраины были другими, чем в той прежней памяти.

К шести двадцати я уже был в пальто, с маленьким чемоданом у ног. Чемодан тот же, что возил с собой к Корытину в апреле восемьдесят четвёртого, к Левину в августе восемьдесят пятого. В чемодане две папки: одна с расширенными материалами по «Рассвету» для Минсельхоза, по запросу московского письма; вторая с уставом «Рассвет-Плюса» и приложениями, для рабочей консультации с Корытиным. Папка по уставу копия; основной экземпляр у Зинаиды Фёдоровны.

Курский вокзал встретил привычным шумом. Носильщики, гудки, объявления по громкой связи о прибытии и отправлении. Я носильщика не брал; чемодан лёгкий, сам донесу.

Из метро вышел на «Чкаловской». До Орликова переулка десять минут пешком; в Минсельхозе у Корытина приём с десяти, я успевал даже на завтрак в министерскую столовую, если бы хотел. Не хотел; в чемодане лежал термос с чаем, который Валентина залила вчера вечером; этого мне хватало до встречи.

В Орликов вошёл к восьми пятнадцать. Здание знал; седьмой этаж, в правое крыло, через приёмную замначальника управления. Корытин на этом этаже сидел с июня; до этого его кабинет был на четвёртом, и я в апреле восемьдесят четвёртого ходил по другой лестнице. Сейчас лестница новая, лифт работал, пропускной режим стал жёстче; на входе у меня спросили паспорт и сверились со списком приглашённых.

Список приглашённых сегодня в управлении был. Моя фамилия в нём стояла; Корытин её внёс с прошлой среды, по моему звонку. Меня пропустили без задержки.

Корытин ждал в кабинете.

— Павел Васильевич. С прибытием.

— Алексей Павлович.

Рукопожатие у Корытина было то же, что в апреле восемьдесят четвёртого: спокойное, без давления, рука сухая. Он за полтора года при Горбачёве вернулся в активную позицию, но не в прежнюю; кабинет стал меньше, секретарша одна вместо двух, телефон на столе один вместо трёх. Сдержанная позиция, какую государство теперь давало вернувшимся; и Корытин её занимал спокойно, без обиды и без иллюзий.

Сели. Корытин за стол, я напротив. На столе у него лежала папка моих документов, та, что я ему присылал ещё в августе; рядом отдельный лист, новый, с его пометками.

— Кофе, чай?

— Чай.

Секретарша принесла. Чай в стакане с подстаканником; подстаканник простой, мельхиоровый, обычная министерская норма. Корытин это знал и поймал направление моего взгляда: коротко улыбнулся.

— Раньше на стаканах был герб. С этого года без герба — дешевле.

— Значит, и здесь научились считать копейку.

— Здесь научились считать всё. — Корытин отодвинул чай и открыл свою папку.

— Слушайте, Павел Васильевич. Я Вам сейчас короткое введение. У нас на управлении лежит документ от пятого октября; рабочая редакция подзаконных актов по Закону об индивидуальной трудовой деятельности. Сам закон выйдет на Верховный Совет к девятнадцатому ноября; это вы знаете. Подзаконные акты на согласовании в министерствах, к концу ноября; формально вступят в силу с первого мая восемьдесят седьмого. Но: ничто не мешает местным исполкомам регистрировать артели и группы ИТД уже с декабря, по решениям областных властей. Это будет не строго по закону, а по духу. И это будет нормально.

— По духу, а не по букве. Это я понял.

— Дальше. У вас в Курской области исполком районный, не областной; и Стрельников у вас не сторонник самостоятельных решений на местах. Поэтому Ваш случай на грани. Грань разрешается одним телефонным звонком; я этот звонок беру на себя, если Вы скажете «да».

Я смотрел.

— Когда регистрировать.

— Первая декада декабря. Не позже пятнадцатого. После пятнадцатого декабря Семихин на новой линии успеет собрать материал по любому шевелению, и регистрация попадёт в окно его внимания; этого мы хотим избежать. До декабря он ещё на стадии «оглядывается»; декабрь, первая декада, — это окно.

— Окно вижу. Войдём в него в первую декаду.

— И ещё. Вы первый в области. Не первый в стране; в Литве и в Эстонии уже есть две артели, зарегистрированные в августе и сентябре. Но в России и в Украине первый. Это поможет Вашему случаю; и одновременно создаст риск, что Вашу регистрацию будут пытаться отменить через прокурорский надзор. Я думаю, такая попытка будет.

— Через Семихина.

Он наклонил голову на полпальца.

— Я этого имени не называю. Но Вы понимаете.

— Понимаю.

— Поэтому документы у вашей бухгалтерии должны быть готовы на трёхуровневую защиту: устав, протокол общего собрания работников, обоснование экономической целесообразности с цифрами. Цифры за пять лет, не за один. Это снимает «случайность». Если у вас есть пятилетняя сводка по переработке…

— Есть. С восемьдесят первого года, по позициям.

— Тогда у вас защита первого уровня готова. Второй уровень юридический. Я Вам сегодня дам контакт юриста, который работает с управлением; он по этому закону консультирует устно, бесплатно, в обмен на то, что я о нём не упоминаю в министерских записках. Его фамилия Кагановский. Я Вам напишу телефон.

Корытин выписал на другой листок в восемь цифр московский номер.

— Третий уровень областной. Это Тимофеев. Если у Вас с ним рабочая линия, пусть он на регистрации поставит резолюцию «ознакомлен». Не «согласовано», не «утверждаю»; «ознакомлен». Этого достаточно. Резолюция не даёт ему политической ответственности; вам даёт формальное прикрытие в случае атаки.

Я подумал.

Инструкция, какую Корытин мне ни разу не давал с декабря восемьдесят третьего, ни в апреле восемьдесят четвёртого, ни в августе восемьдесят пятого. У него с этого года тон стал рабочий-практический; не «московский канал», а «московский тренер». Я к новому тону приноравливался по ходу разговора.

— Принимаю все три уровня. По Тимофееву — позвоню ему на следующей неделе.

— Только не сразу после моей встречи. Дайте Тимофееву прожить эту неделю без новостей. С понедельника позвоните.

— С понедельника.

Он закрыл папку.

— Павел Васильевич. У меня к Вам — на остаток встречи — одна просьба не по работе.

— Слушаю.

— Сегодня вечером у Левина. Виктор Петрович будет; знаете, я думаю. И ещё — будет одна встреча. Я её не организовывал. Я её Вам не объявляю заранее. Если кто-то к Вам подойдёт — я Вас не предупреждал. Если не подойдёт — не было встречи. Слышите?

Я подождал секунду.

— Слышу.

— Тогда — до вечера. У Левина с семи. Адрес у Вас не изменился.

— Не изменился.

— Гостиница в министерской — забронирована на одну ночь.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не за что. Идите, отдохните до вечера. Сегодня будет длинный день.

Я вышел.

На улице в Орликовом было свежо, без дождя. Я постоял минуту у входа, посмотрел в сторону Садового. Думал не о Корытине; о том, что он мне сказал в самом конце.

«Я её Вам не объявляю заранее» — это была фраза, которую московские чиновники в его положении использовали в одном случае: когда встреча неоформленная, и оформиться не может, и оформиться не должна. Это не означало «случайно»; это означало «вне протокола». А вне протокола в круге Левина за все мои четыре поездки в Москву входил один человек, и его я в апреле восемьдесят пятого видел.

Михаил Сергеевич.

Я поднял воротник пальто. До министерской гостиницы — пятнадцать минут пешком.

В гостинице меня поселили в одноместный номер на третьем этаже. Окно выходило во двор; во дворе стояли две «Волги» и одна «Чайка», у «Чайки» возился шофёр с тряпкой. Номер стандартный, министерский: кровать, тумбочка, графин с водой, телефон, два полотенца на крючке. Чисто, скромно, без излишеств.