Про Клименкову он узнал — кто-то сказал, что была история с премией. Нашёл, поговорил. Клименкова, как сама потом пересказывала Антонине на весь цех, ответила дословно: «Была история. Удержали неправильно — председатель разобрался, вернули с извинением, приказ в конторе висит, идите почитайте». Про Серёгина узнал — что звено не попало в районную сводку. Серёгин разговора не поддержал: «Сводки исполком составляет, у него и спрашивайте. А у меня часы наградные, во». И показал часы.

К пятнице московский гость остался без улова, и я почти физически чувствовал, как он злится, — это было заметно по тому, что лицо его стало ещё непримечательнее.

Один его заход меня, не скрою, задел — не по делу, по-человечески. В четверг он добрался до Зои Марковой: подсел в медпункте, где та ждала Веру, и мягко, сочувственно повёл разговор о том, «как непросто, наверное, было все эти годы» — про Афган, про письма, про сына. Расчёт был жестокий и точный: материнская боль — то место, где не держится никакая оборона. Зоя выслушала его, как потом рассказывала Вера, до конца. Потом встала и ответила — тихо, без сцены: «Непросто было. А председатель наш мне в те годы дров привозил, сам, и в госпиталь машину давал, и сыну моему первому на свадьбе кричал „горько“. Вы про это спрашиваете или про другое? Если про другое — то идите, мил человек, я в чужих обидах не торгую». И вышла. Вера пересказала мне это слово в слово, добавив от себя, по-операционному: «Чисто сработано. Я бы зашила хуже».

В пятницу вечером ко мне домой пришёл Лысенко — один, без предупреждения, пешком от гостиницы, где квартировала комиссия. Это был первый его неслужебный поступок на моей памяти, и я принял его по-домашнему: Валентина поставила чай, удалилась с книгой, и мы остались в большой комнате вдвоём.

— Павел Васильевич, я к вам не по предписанию. — Он сидел прямо, чашку держал аккуратно, как держат чужое. — Заключение будет такое, какое заслужено. Это вы поняли уже, я думаю. Я о другом. Я полтора года на этой должности, и полтора года я читаю по вашей фамилии бумаги — записки, статьи, акты. И не мог понять, что в них не сходится. Теперь, неделю походив по вашему хозяйству, понял.

Он поставил чашку и сформулировал — медленно, как формулируют давно обдуманное:

— В бумагах вы — явление. Опережающий опыт, особый случай, прецедент. А на месте вы — норма. Понимаете? У вас тут не подвиг, у вас тут норма: люди работают, учёт сходится, доярка с премией, старик с яблоней. И вот это пугает их, — он не уточнил, кого, и не надо было, — больше любого подвига. Подвиг можно наградить и закрыть. А норму закрыть нельзя — она заразная. Я это в отчёт, разумеется, не напишу. Я это вам говорю, потому что… — он подыскал слово со своей всегдашней тщательностью, — потому что считаю правильным, чтобы вы знали, как это выглядит с той стороны.

Он ушёл через полчаса, отказавшись от провожатого, и я смотрел из окна, как удаляется по тёмной улице его прямая фигура, и думал, что нейтральных людей, кажется, не существует — существуют люди, которые долго выбирают. Лысенко выбирал полтора года. Сегодняшний чай был его выбором, и цену этого выбора для аппаратчика его поколения я понимал в полной мере.

В субботу комиссия работала последний день, и Чергинец сделал последний ход — грамотный, надо признать.

Он попросил встречу со мной. Один на один, «для уточнения отдельных вопросов». Мы сели в моём кабинете, он достал блокнот — первый раз за неделю — и минут десять спрашивал пустое: история создания, перспективы, отношение к новому закону. А потом, не меняя тона:

— Павел Васильевич, а почему вы в восемьдесят шестом так торопились с регистрацией? Закон об ИТД ещё не вступил в силу, а вы уже второго декабря оформились. Откуда такая… предусмотрительность?

Вот он, вопрос. Единственный за неделю, ради которого всё затевалось. Не про цены и не про паи — про предусмотрительность. Человек из московской группы озвучивал вопрос всей их картотеки: почему этот председатель всегда успевает раньше. Под вопросом лежала не статья — под ним лежало смутное, звериное чутьё аппарата на чужую осведомлённость.

За девять лет мне задавали этот вопрос в разных видах раз тридцать, и у меня давно были на него три эшелона ответа. Первый — для простодушных: повезло, угадал. Второй — для умных, и его я готовился выдать сейчас: читаю печать и верю напечатанному. Был и третий, правдивый, не предназначенный никому, — и каждый раз, выдавая второй эшелон, я где-то на дне себя проверял: не дрогнет ли. Не дрогнул и теперь. Девять лет тренировки.

— Газеты читаю, — сказал я. — Закон обсуждался с лета, проект публиковался. Кто хотел — готовился. Мы хотели.

— Многие хотели. Успели — вы одни.

— Значит, остальные читали газеты медленнее. — Я выдержал его взгляд спокойно. — Товарищ Чергинец, я в этой земле десятый год. За десять лет я успел раньше других к бригадному подряду, к переработке, к хозрасчёту и к ИТД. Каждый раз кто-нибудь спрашивал, откуда предусмотрительность. Ответ скучный: я читаю то, что печатают, и верю, что напечатанное собираются исполнять. В нашей стране это, согласен, редкая привычка. Но не запрещённая.

Чергинец смотрел на меня секунды три, и в его непримечательных глазах мелькнуло что-то живое — не злость, скорее азарт шахматиста, получившего наконец сопротивление.

— Убедительно, — сказал он и закрыл блокнот. — У вас, Павел Васильевич, очень убедительное хозяйство. Всё объяснимо, всё документировано, все довольны. Знаете, что я вам скажу — я много хозяйств повидал? Так не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Просто редко смотрят.

— Возможно. — Он поднялся, застегнул своё хорошее пальто. — А возможно, и нет. Вы не обижайтесь, это профессиональное: я двадцать лет ищу то, чего не видно в документах. Иногда нахожу. — У двери он обернулся, и на одно мгновение непримечательное лицо стало просто усталым лицом немолодого командированного. — Хозяйство у вас, к слову, действительно хорошее. Это я говорю не для протокола и не для вас. Это я говорю, потому что неделю ел в вашей столовой и видел, как у вас люди здороваются. По этому признаку я не ошибался ещё ни разу. Жаль, что в отчётность он не вносится.

И ушёл — человек, приехавший найти трещину и нашедший вместо неё то, что не вносится в отчётность. Я не обольщался: особому мнению это не помешает, служба есть служба. Но запись в его личной, неслужебной картотеке мы, кажется, тоже получили — и неизвестно ещё, какая из двух картотек в наступающие времена окажется долговечнее.

Итоговое заключение комиссия подписывала в понедельник, восемнадцатого, в райисполкоме, и формулировки его Дымов продиктовал мне по телефону в тот же вечер, по горячим следам: «Практика артельного хозяйства „Рассвет-Плюс“ соответствует действующему законодательству. Учёт и отчётность находятся в образцовом состоянии. Опыт организации труда и расчётов заслуживает изучения и распространения в хозяйствах области». Подписи — пять из пяти, включая Чергинца: не подписать единогласный вывод он не мог, особое мнение оформляется отдельно.

Отъезд комиссии деревня отметила незаметным общим выдохом — таким, какой бывает после успешно снятой контрольной, — и единственным официальным последствием местного значения: Гудков, прощаясь, попросил у Зинаиды Фёдоровны разрешения прислать к ней на двухдневную стажировку двух своих сотрудниц из облфинотдела. «У вас тут, выходит, уже филиал финансового техникума», — заметил я Зинаиде Фёдоровне. «Кафедра, Павел Васильевич, — поправила она, не отрываясь от описи. — Техникумы выпускают исполнителей. Мы — ставим почерк».

Особое мнение он и оформил. Об этом Дымов узнал через неделю, и через десять дней оно уже лежало где надо в Москве: полторы страницы, в которых не оспаривался ни один факт заключения, — оспаривался воздух. «Формальное благополучие документации не исключает скрытых форм…», «обращает на себя внимание систематическое опережение хозяйством законодательных инициатив…», «целесообразно продолжить изучение вопроса с привлечением компетентных органов». Перевод с аппаратного я сделал для малого круга сам: документы чисты — ищите дальше и глубже, и ищите не бухгалтерией.