— За счёт того, что молоко не ездит сутки по жаре, — сказала Антонина. — Ферма вон она. Цех вон он. Двести метров. Весь секрет.

— В отчёте я так написать не могу.

— А вы напишите «сокращение потерь при транспортировке», — подала голос Бэла. — Это то же самое, только по-отчётному.

Крамаренко надела очки обратно, и мне показалось, что под ними она улыбнулась.

День закончился в седьмом часу. Министерские уехали в район, в гостиницу. Лысенко — в Курск, своей «Волгой». Прощаясь, он впервые обратился ко мне сам:

— Завтра я не приеду, у меня бюро. Послезавтра — на подписание. — Он закрыл блокнот. — У вас хорошо поставлено дело, Павел Васильевич. Это я говорю не для протокола.

И уехал, оставив меня гадать, что в его исполнении означает «не для протокола» — простую вежливость или сообщение.

Понедельник был днём бумаг, и бумаги выдержали. Устав артели, протоколы паевых собраний, ведомости, расчёты с колхозом за сырьё, налоговые платежи — Севастьянов с Крамаренко прошли всё это за шесть часов, как комбайн проходит спелое поле: ровно, без остановок, оставляя за собой порядок.

Один раз остановились. Севастьянов отложил ведомость и спросил, почему у артели расчёты с колхозом за сырьё идут по ценам выше закупочных.

— Потому что иначе артель богатела бы за счёт колхоза, — сказал я. — Молоко то же, люди те же. Если артель берёт у колхоза сырьё по дешёвке, а продаёт продукт по-городскому, через год деревня разделится на тех, кто в артели, и тех, кто в колхозе. Мне здесь жить. Цена выровнена так, чтобы выгодно было обоим.

— Это не самый быстрый способ богатеть.

— Это самый долгий способ не поссориться.

Севастьянов повёл подбородком в сторону Крамаренко, и та сделала пометку — длинную, на пол-листа. Я не видел, что она пишет, но догадывался: этот принцип в актах не описан, его придётся формулировать впервые.

Зинаида Фёдоровна сидела тут же и подавала документы раньше, чем их успевали попросить. К третьему часу Севастьянов начал говорить ей «голубушка», и это было похоже на капитуляцию.

Один разговор из этого дня я записал в блокнот почти дословно. После обеда, когда Крамаренко с инспектором ушли фотографировать цех, Севастьянов остался со мной в кабинете, размешал сахар в стакане и спросил без перехода:

— Дорохов, вы понимаете, зачем мы на самом деле приехали?

— Посмотреть, можно ли наш опыт показывать другим.

— Почти. — Он отпил. — Посмотреть, можно ли его повторить. Это разные вопросы. Показывать можно что угодно, у нас выставочных хозяйств — каждый второй обком держит. А вот повторить… У вас тут восемь лет работы, своя бухгалтерия, своя торговая сеть, жена директор школы, физик из политеха замеры делает. Это не опыт, это биография. Биографию в постановление не перепишешь.

— Перепишете порядок. Порядок у нас отделяется от биографии — для того и карты, и журналы в двух экземплярах.

— Вот за этим ответом я и ехал. — Севастьянов поставил стакан. — В записке так и сформулирую: порядок отделяется. А биографию, — он усмехнулся тяжело, по-стариковски, — биографию вашу без вас перепишут. Желающие найдутся.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Человек, тридцать лет подписывающий министерские акты, слова «желающие найдутся» употребляет не для красоты.

Вечером позвонил Дымов — короткий, на три фразы: в среду на бюро обкома Лысенко докладывает о ходе работы комиссии. Не после отъезда, а в середине. Стрельников запросил доклад лично.

Я положил трубку и разложил это по полочкам, как раскладывал когда-то квартальные отчёты. Доклад в середине работы комиссии — это не контроль результата, это контроль процесса. Результат Стрельникову был, по-видимому, понятен заранее: акт выйдет хороший. Его интересовало другое — как этот хороший акт делается, кто на него смотрит из Москвы и что произойдёт с этим актом дальше. Стрельников после января не воевал со мной. Стрельников меня изучал — как изучают погоду, от которой зависит твоя собственная посевная.

Во вторник с утра вернулся Лысенко — как обещал, к подписанию. Бюро, судя по его лицу, прошло для него благополучно; впрочем, по его лицу могло пройти благополучно что угодно, включая железнодорожный состав.

К одиннадцати акт был готов. Печатали у нас, на машинке Зинаиды Фёдоровны, в четырёх экземплярах; Крамаренко вычитывала каждый лист так, словно от запятой зависела чья-то судьба, — а она, если подумать, и зависела. Севастьянов зачитал вслух итоговую часть, и я слушал формулировки так, как слушают приговор, в котором каждое слово потом будут толковать другие люди.

«Производственная и технологическая дисциплина — высокая. Учёт и отчётность — в образцовом состоянии. Опыт организации переработки в рамках артели рекомендовать к изучению областным и республиканским органам. Вопрос балансовой принадлежности холодильного оборудования — на контроле организации, срок — до 01.04.1987».

«Рекомендовать к изучению» — это было на ступень ниже, чем «к распространению», и на две ступени выше, чем я ожидал в воскресенье утром. Распространять артели по бумаге в феврале восемьдесят седьмого не рискнул бы и министр. А «изучать» — глагол безопасный, под него можно подвести и делегацию с блокнотами, и статью в журнале, и тихую справку наверх. Я отметил про себя, что научился читать акты, как Кузьмич читает небо, и не знал, гордиться этим или насторожиться.

Подписали в четыре руки: Севастьянов, Крамаренко, инспектор — и я, как руководитель организации. Лысенко акт не подписывал. Лысенко получил копию. Четвёртый экземпляр Зинаида Фёдоровна унесла в свой шкаф, в папку с тесёмками, где у неё лежало всё, что в этом хозяйстве имело силу документа, — от ордена на знамя до куликовских накладных.

За обедом — кормили опять как себя, и Севастьянов в этот раз попросил добавки щей, что Антонина потом пересказывала как главный итог комиссии — Крамаренко вдруг спросила про Бэлу:

— А ваша технолог — она ведь по образованию кто?

— По образованию — экономист торговли, — сказал я. — По призванию, как выяснилось, технолог. Карты, которые вы три дня хвалили, — её рука.

— Передайте ей: с такими картами поступают на заочный в пищевой институт. — Крамаренко записала что-то на листке и подвинула мне. — Вот кафедра и фамилия. Скажете — от меня.

Листок я убрал в нагрудный карман. В этой стране, какой бы она ни становилась, рекомендация от человека с ровным почерком значила больше иного приказа.

У машин, прощаясь, Севастьянов задержал мою руку:

— Записку по реестру я подам до конца месяца. Дальше она пойдёт наверх, и там у неё будет своя жизнь, на которую ни вы, ни я не влияем. Совет на дорогу хотите?

— Хочу.

— Не давайте себя торопить. — Он сел в «рафик», опустил стекло. — Когда опыт начинают распространять, его первым делом начинают торопить. Урожай от этого быстрее не зреет. Вы это знаете лучше меня.

«Рафик» ушёл первым, «Волга» за ним. Лысенко за три дня сказал мне в общей сложности двадцать фраз, и ни одна не была лишней — это, пожалуй, было самое содержательное, что я о нём узнал.

А в восемь вечера межгород дал Москву, и в трубке возник Корытин — голос довольный, насколько у Корытина бывает довольный голос:

— Акт уже у меня на столе, копия. Севастьянов скуп на «образцово», можете занести день в актив. Теперь слушайте дальше. «Сельская жизнь» готовит о вас очерк — большой, на разворот, корреспондент приедет в марте, фамилию сообщу. Это первое. Второе. По вашему экспериментальному реестру в ЦК легла записка. Не наша и не министерская. Чья — выясняю. Содержание, по слухам, благожелательное. Но я старый аппаратчик, Павел Васильевич, и я вам скажу: когда о вас пишут записки, которых вы не заказывали, — это значит, что вашу фамилию начали использовать в чьей-то игре. В чьей и зачем — вот что нам с вами предстоит понять до весны.

— А если не поймём до весны?

— Тогда поймём по результату, — сказал Корытин. — Это хуже.