— Спасибо, Пётр Андреевич. От Вас «я знал» — это и есть весь разговор.

— Не за что. И всё-таки скажу одну. Восемьдесят четыре и три по округу. По моим внутренним расчётам ожидалось от восьмидесяти двух до восьмидесяти шести — ты вышел спокойно посерёдке. По Сухорукову в самом городе семьдесят один: меньше, чем по сети, но нормально для городской округи. По сёлам сети все за девяносто, кроме Ивлевского — там МТС берёт ниже из-за командировочных. По «Рассвету» восемьдесят девять. Это и есть твоя цифра. Без сети было бы шестьдесят пять. Сеть удвоила.

— Это арифметика на следующий раз. Я её запомню.

— Именно за этим и говорю — не для оценки, для следующего раза. А теперь, Павел Васильевич, у меня к тебе одно. Не по форме. На пенсии у меня к депутатам района вопросов нет. По личному — одно. По моей яблоне.

Я подождал секунду.

— Слушаю, Пётр Андреевич.

— Я её сегодня утром сходил посмотреть. Жива. Под снегом стоит без надрыва. К весне дойдёт, к маю распустится. Сообщаю не как просьбу — как факт.

— Услышал. И к марту, как уговорено, к ней зайду — с Кузьмичом, как мы и планировали.

— Тогда и хорошо. До связи.

— До связи, Пётр Андреевич.

Гудки. Аппарат я отодвинул. Посидел минуту.

Сухоруковская яблоня. Второго декабря я ему обещал по этой яблоне сделать; на сегодня ничего ещё не сделано (мы с Кузьмичом договорились в марте к ней зайти, когда снег уйдёт). Сегодня вечером Сухоруков мне о ней позвонил, не как просьбу, а как факт. По существу это его проверка моей памяти. Я её не подвёл; помнил.

К шести сорок Зинаида соединила меня с Корытиным.

— Дорохов.

— Алексей Павлович, слушаю.

— Я в Москве с шести тридцати, по итогам сегодняшнего дня. Стрельников прилетел сюда в три тридцать; по линии нашего общего знакомого знаю — он в Москве до тридцатого. На пленуме сидит во втором ряду. С Семихиным разговор по линии прокуратуры закрыт: в Москве по этому делу ни одна бумага больше не пойдёт.

— Закрыт — это в моём расчёте самое чистое слово за месяц.

— Дальше. На пленуме завтра-послезавтра конкретного по «Рассвет-Плюс» обещать не могу — ситуация политическая, у меня свой узкий горизонт. Но Виктор Петрович мне сегодня в три отдельно сказал: по сельскому хозяйству Курск выходит на четвёртое-пятое место в общесоюзной экспериментальной программе по нечернозёмной полосе. Для нас это рабочее положение.

— Рабочее. Не громкое — но крепкое.

— И ещё. Готовьтесь к Москве. Перезвоню после пленума, тридцать первого или первого февраля. По срокам — недельный поход к двум-трём центральным министерствам.

— Буду готов. И благодарен Вам за этот февраль вперёд.

Связь оборвалась. К семи позвонил Дымов.

— Павел Васильевич, Дымов. Поздравляю Вас с депутатским мандатом.

— Спасибо, Алексей Петрович. От Вас это поздравление я ждал независимо.

— Сегодняшний день в обкоме пересказывать не буду — у Вас своя картина. Скажу одно: после Вашего разговора со Стрельниковым по Семихину обком по Вам переходит в режим «нейтрально-доброжелательно». Это и есть советская норма для областного депутата.

— Норма так норма. С неё работать удобнее, чем с давлением.

— По прокуратуре. Чернышёв сегодня в обед бумагу Семихина из своей канцелярии отправил Гаврилову с короткой резолюцией: «Без производства, до уточнения обстоятельств». Гаврилов положит её к себе в стол — там она и пролежит.

— Пусть лежит. Я по этому ящику больше не считаю.

— И ещё. По завтрашнему пленуму — у меня в обкоме включение в трансляции с двенадцати, я буду в Курске. Если получится, заходите вечером в восемь — поговорим вживую.

— Постараюсь заехать. Если день позволит — буду в обкоме к восьми.

К семи тридцать Зинаида соединила меня с Ткачёвой.

— Лидия.

— Павел Васильевич. Поздравляю.

— Спасибо.

— У меня к Вам короткое интервью на полполосы в номере двадцать восьмого. Пять вопросов; я Вам их сейчас задам, Вы коротко ответьте; я запишу.

— Готов.

— Первый. С каким настроением Вы встретили депутатский мандат?

— С рабочим. Формально я начал работу как депутат двадцать шестого утром. На деле продолжаю ту работу, которую вёл в «Рассвете» восемь лет, теперь на областном уровне.

— Хорошо. Второй. По итогам выборов у Вас восемьдесят четыре процента. Какие выводы?

— Что в районе работа идёт открытая. У избирателей есть запрос на конкретные цифры; этому запросу я соответствовал.

— Хорошо. Третий. По «Рассвет-Плюс». Артель — это для Вас приоритет?

— Артель это инструмент. Приоритет это уровень жизни в селе. Артель к нему ведёт.

— Хорошо. Четвёртый. Январский пленум ЦК — что от него ждёте?

— Решений по новой кадровой политике и по экспериментальной зоне нечернозёмной полосы. По обоим направлениям буду включаться в рабочую группу областного Совета.

— Хорошо. Пятый. Что Вы скажете тем, кто за Вас не голосовал?

— Что я буду их депутатом тоже. Областной Совет работает не за партию; работает за округ. У меня в округе все четыре тысячи семьсот избирателей, включая тех, кто отдал голоса другим кандидатам.

— Спасибо, Павел Васильевич. Записала всё. Выйдет двадцать восьмого, на второй полосе. Кубарев согласовал.

— Спасибо, Лидия.

— Не за что. До связи.

— До связи.

В трубке щёлкнуло.

К восьми ещё один звонок: Сомова Ирина Павловна. Преподавательница Кати по литературе в Сухоруковской районной школе; у неё в восьмидесятые годы я с Валентиной знакомился по школьной педагогической линии. Соединение шло долго; Сомова на полставки уже не в школе, а дома (она с осени восемьдесят шестого на пенсии).

— Павел Васильевич.

— Ирина Павловна.

— Я Вам сегодня в восемь не должна была звонить; я в школе была. Но дочка моя в Курске мне сегодня позвонила; она в Курском педагогическом институте, в седьмой группе. Сказала, что у них на кафедре в обед обсуждали итоги выборов в области. По Вашему округу был отдельный разговор; одна из преподавательниц, моя ровесница, сказала: «Дорохова я знаю по статьям с восемьдесят третьего; восемьдесят четыре процента у такого человека нормально».

— Спасибо, Ирина Павловна.

— Не за что. Я Вам это сообщаю, потому что Вам, видимо, такого никто из моих коллег по педагогическому персонально не звонит, а я Вам позвонить могу: по дочке у меня право неформальное.

— Принимаю.

— Передавайте Валентине Юрьевне поклон.

— Передам.

— И Кате — «Слово о полку Игореве» пусть к четвергу выучит наизусть три строфы. У неё на четверг контрольная.

— Передам.

— До связи.

— До связи.

Шорохи в трубке стихли. К восьми тридцать звонки утихли. Зинаида заглянула.

— Павел Васильевич. На сегодня всё.

— Хорошо. Идите домой.

— Идите тоже.

Я ушёл.

К девяти я был дома. Валентина у плиты. Катя за столом с книгой; Мишка в гостиной с журналом.

— Паш.

— Да.

— Идём ужинать.

Сели. На столе — щи, картошка с мясом, чай, варенье. Антониновские пироги стояли в углу под полотенцем — Антонина утром принесла, к чаю на вечер.

— Пап.

— Кать.

— У меня в школе сегодня все знают.

— Знают.

— На втором уроке, в коридоре, три девочки из седьмого «Б» говорили обо мне. Громко. Не злого, но громко. Учительница по литературе их услышала, позвала в кабинет — сказала: «о Дороховых в школе обсуждаем по литкружку, не на переменах». Девочки сели, больше не обсуждали. А я весь третий урок сидела и думала, что я для них теперь — не «Катя», а «дочь депутата». Это разные слова, пап.

Я положил ложку.

— Разные. Так и есть, Кать.

— И ещё. На большой перемене мальчик из десятого «А», которого я не знаю по имени, прошёл мимо и сказал в спину: «теперь у вас всё схвачено». Не зло. Просто прошёл и сказал.

— И что ты ему?

— Ничего. Я подождала, пока он уйдёт за угол, и пошла дальше. Дома Серёжа сегодня позвонил из Курска маме на работу, передавал поздравление. Я думала про эту фразу всю обратную дорогу из школы и про Серёжину одновременно. Они у меня в голове встали рядом.