— И на чём остановились?

— На Серёжиной. — Она помолчала. — Я говорю тебе это не для того, чтоб ты переживал. Я говорю, чтоб ты знал, что в школе у меня сегодня — было. У меня в десятом классе сегодня обсуждали моего папу. И это будет ещё. А я с этим — как-нибудь сама. Только пап. Не звони директору. Не звони классной. Не приходи в школу на этой неделе. Я хочу, чтоб следующий мальчик из десятого «А» сказал мне что-то не в спину, а в лицо. И я хочу, чтоб я ему ответила сама, без тебя за плечом.

Я слушал, не перебивая.

— Не приду. И никому не звоню. Это твоё, Кать.

— Спасибо.

— Серёжа в среду приедет?

— В среду вечером. Я его до автобуса утром в четверг провожу.

Мишка с дивана:

— Бать.

— Мишка.

— Я думал, ты не выиграешь так чисто.

— Чисто — это потому что я не агитировал.

— Я подумал — потому что у тебя цифры.

— Цифры — это форма. Не агитировал — это существо.

— Принят.

Мишка засмеялся коротко. У него за этот год стал смех другой, чем раньше: глубже, медленнее. Я это отметил для себя; не вслух.

Валентина подкладывала. Никаких комментариев у неё сегодня вечером не было. Знал — это её способ показать, что вечер у нас в семье ровный. По её спине я различал.

К десяти я был в кабинете. Достал тетрадь. На сегодняшней странице записал:

26 января, понедельник. Депутатский мандат вручён в районном комитете в 10. Стрельников в 12 в обкоме: «Поздравляю, Павел Васильевич»; Семихин по добровольному уходит 28.01. Сухоруков: «С победой. Я знал»; яблоня жива. Корытин: Курск выходит на 4–5 место по нечернозёмке. Дымов: бумага в прокуратуре «без производства». Ткачёва: интервью на 28.01. Сомова: поклон от педагогического. Катя: «у меня в школе все знают».

Закрыл.

К десяти тридцать лёг.

В эту ночь у меня стояли несколько фраз сегодняшнего дня. Стрельниковская: «Поздравляю, Павел Васильевич» — впервые по имени-отчеству. Сухоруковская: «Я знал». Корытинская: «Готовьтесь к Москве». Дымовская: «Без производства». Сомовская: «Восемьдесят четыре у такого человека — это нормально». Сомина-Мишкина: «Я думал, не выиграешь так чисто». Катина: «У меня в школе все знают».

Все эти фразы сегодня сложились в одну линию. Эта линия в моей памяти встала прозрачно, без эмоций; рабочей.

Уснул.

Утром двадцать седьмого я встал в семь. Валентина уже на кухне. Сегодня день январского пленума ЦК; в Москве работа открывается в одиннадцать, у нас в Курске трансляция по второй программе с двенадцати.

На кухне варился кофе (последняя банка от Антонины; следующая будет к февралю). Запах ровный. У окна на подоконнике стояла Антонинова герань, к январю набравшая тёмно-зелёные плотные листья. На столе — хлеб, масло, варенье.

— Паш. Сегодня пленум.

— Сегодня пленум, Валя. Тот, к которому январь и шёл.

— Я после двух уроков, с двенадцати пятнадцати, буду в учительской — у нас там стоит телевизор. Кусок послушаю, если получится.

— И слушай. После расскажешь, что у вас в школе из доклада зацепилось.

— А Катя сегодня в школе утром, на пленум по графе не пойдёт. Мишка дома — придёт в клуб к тебе к двенадцати.

— Тогда с Мишкой и буду слушать.

— Дудин с утра звонил из района: передавал, чтоб ты не забыл — районный комитет смотрит трансляцию в зале на втором этаже Дома культуры. Если предпочитаешь, можешь поехать в район.

— Не поеду. Я в нашем клубе. У телевизора с Кузьмичом, с Семёнычем — там и есть мой район.

— Я так и думала, что ты выберешь клуб.

Я доел; допил кофе. Поднялся.

— Паш.

— Да.

— Сегодня Сухоруков с утра у нашей школы был.

Я остановился у двери.

— У школы?

— Он приехал в Сухоруково на автобусе из своего села к семи; зашёл в школу к восьми. Подождал у Валентины Юрьевны в учительской пять минут. Сказал короткое; передал мне через секретаря записку. Записка у меня в сумке; принесу вечером.

— Хорошо.

— Не вечером. Сейчас.

Валентина достала из сумки сложенный пополам листок. Подала. Я раскрыл.

Сухоруковский почерк, размеренный, по-стариковски аккуратный, чернилами не фиолетовой ручкой, а синей — старая авторучка с восьмидесятых, видимо.

«Дорохов. С победой. Я знал. Помни: на следующий год — посевная. Не забывай. Не задавайся. Пётр.»

Подпись короткая: «Пётр». Без отчества. По-стариковски, как Сухоруков подписывал только тем, кому с семьдесят восьмого в районе доверял.

Я сложил листок. Положил во внутренний карман пиджака.

— Передам сегодня кому-нибудь?

— Никому. Это твоё.

— Хорошо.

В правлении Зинаида у меня уже разобрала почту.

— Павел Васильевич, на сегодня по графику три встречи: со школой по молочным поставкам — в восемь сорок, с Артуром по артели — в десять, с Лёхой по январскому отчёту — в одиннадцать тридцать. К двенадцати — телевизор в красном уголке клуба.

— Хорошо. И ещё распоряжения, Зинаида Фёдоровна.

Я сел за стол. Зинаида подала мне утреннюю почту. Среди конвертов лежали две поздравительные открытки заказным — одна от районной женской организации, одна от районного совета ветеранов. Я просмотрел, не задержался.

— На поздравительные открытки ответы я подпишу к концу недели — готовьте текст. Если Корытин позвонит в обед, соединяйте в любой момент. По остальным звонкам из области до двенадцати — на Ваше усмотрение. После двенадцати я в клубе у телевизора, до конца трансляции.

— Записала. Открытки положу Вам в пятницу на стол; по Корытину — без вопросов; по остальным — по обстановке.

Я сел глубже в кресло. В эту минуту у меня шла короткая сборка предстоящего пленума.

По обкомовской информации, у Михаила Сергеевича сегодня на трибуне сорок минут. На этих сорока минутах он скажет о «новой кадровой политике» — что это значит, я по предварительным материалам с конца декабря знал в общих чертах. Главное в новом подходе — это переход от «партийная гарантия — главное основание» к «личный авторитет в коллективе — главное основание». По смыслу формула, которую Нина Степановна зачитала на нашем партсобрании пятого января, была почти прямой строкой того, что Горбачёв должен сегодня сказать в большом тексте. По существу Нина у меня в селе на партсобрании оказалась на двадцать два дня впереди генерального секретаря в Кремле. Не как пророчица; как партийный работник, который читал предварительные материалы по линии районного комитета и формулировал у себя в селе.

Это совпадение у меня перед глазами сегодня запоминалось особо. Рабочей. И приятной.

Я посмотрел на часы. Без пятнадцати девять.

К восьми сорок к нам в правление зашёл директор Сухоруковской школы Лазарев Виктор Иванович. По молочным поставкам — рутинный разговор; на двадцать минут. К девяти он ушёл.

К девяти позвонил Артур.

— Дорохов. По артели короткий вопрос: на февраль планируется отгрузка в четырнадцать тонн. Перевыполнение январского — на четыре. У нас в малой комнате с Зинаидой сегодня в десять — сводка.

— Хорошо. Зайду.

К десяти я с Артуром у Зинаиды разобрал сводку. К одиннадцати Лёха зашёл с январской по технике. К одиннадцати тридцать я был в кабинете один.

К двенадцати оставалось полчаса. Я взял пальто; пошёл в клуб.

Клуб у нас в селе с восемьдесят пятого года стоял на той же площади, что и школа; через двор. В клубе постоянно работали радиоприёмник и телевизор по второй программе. К двенадцати в красном уголке собирались человек двадцать; половина пенсионеры, половина те, кто на этот час освободился.

Сегодня у меня была особая установка. Январский пленум — это документ десятилетия. Тот доклад Михаила Сергеевича, который сегодня будет произнесён в Москве в Кремлёвском дворце съездов, через десять-двенадцать лет станет одним из тех документов, который историки будут разбирать как поворот эпохи. По обкомовской информации, у Михаила Сергеевича сегодня сорок минут на трибуне; за эти сорок минут он скажет то, что мы в Курске услышим в полной форме первый раз. После пленума публикация в «Правде» через сутки; первая полоса.