— Слушаю.

— Вы выиграли. По форме это победа партийной организации колхоза. По существу Ваша победа лично. Я Вам это говорю один раз, и больше не возвращаюсь. Дальше у Вас идёт областной Совет и Москва. У меня здесь, в «Рассвете», парторгская работа продолжается; но Ваша работа уже не здесь. Я это понимаю.

— Я остаюсь председателем, Нина Степановна.

— Формально — да. На деле я Вас, Павел Васильевич, через полгода-год увижу в обкоме или в Москве. Не сегодня. На полтора года Вы ещё в «Рассвете». Но я к этому привыкаю с сегодняшнего утра.

— Принят.

— Я не давлю; я сообщаю.

— Знаю.

Она встала. У двери задержалась.

— Павел Васильевич.

— Да.

— Спасибо за восемь лет.

Я не сразу ответил. У Нины Степановны такие фразы за прошедшее время звучали раз в три-четыре года; не чаще. Сегодня одна из тех редких.

— Не за что.

Она вышла.

Я остался один. На столе у меня лежали корытинская телеграмма и тетрадь. Я её открыл; на сегодняшней странице, без слов, провёл по странице карандашом одну короткую черту. Это была не запись; это шла пауза в записи. У меня внутри сегодня утром тоже шла пауза.

К десяти тридцать ко мне зашёл Артур по своей сводке.

— Дорохов, давай по сводке. По артели на февраль: за двадцать восемь дней января отгружено двенадцать с половиной тонн, перевыполнение плана на полторы. На февраль ставлю четырнадцать; если выйдем по графику, к марту выйдем на стабильные пятнадцать в месяц.

— Стабильные пятнадцать — это и есть рабочий темп. Ставь.

— Корытинскую телеграмму я у Зинаиды утром видел — с твоего разрешения. Если в феврале ты в Москве, я по «Рассвет-Плюс» отвечаю один. У меня к этому всё готово.

— Я знал, что готов. Поэтому и спокоен за неделю Москвы.

— И по второму магазину в Курске. С Лизой я договорился: с февраля она выходит на полную ставку. Кольке к концу января пять месяцев, Денис с ней решили — целый день в магазине, а бабушка с малым.

— Тогда у нас в Курске магазин по-настоящему открыт. Это закрывает декабрьскую дыру с одной половинной ставкой.

Артур ушёл.

К одиннадцати позвонил Дымов.

— Павел Васильевич.

— Алексей Петрович.

— Я сегодня в обкоме до восемнадцати; пленум смотрю из своего кабинета по обкомовской трансляции. Звоню по одному служебному.

— Слушаю.

— По Семихину. Сегодня в восемь утра он подал заявление по собственному желанию. Стрельников его в Москве подписал по аппаратному каналу; первого февраля Алексей Иванович освобождает кабинет.

— Принят.

— Это — закрытие линии.

— Закрытие.

— До связи.

— До связи.

Линия замерла. К двенадцати без четверти я был на крыльце правления. Толик подал УАЗик; до клуба две минуты пешком, я просил Толика не подавать, но он по привычке всё равно подъезжал, на случай если погода. Сегодня я пешком; машину Толик увёл обратно.

В клубе к двенадцати ноль ноль собирались те же люди, что и вчера: Кузьмич у переднего ряда; Семёныч сбоку; Сергеевна с двумя тётями; Иголкин-старший; ещё четверо. На экране титул второго дня пленума.

Я сел в дальнем ряду.

Михаил Сергеевич снова на трибуне; на этот раз доклад короткий, по итогам прений. В этом докладе он повторил несколько ключевых формулировок первого дня; среди них слово, которое за прошедший день перешло в общую речь страны, «гласность». Я слушал; не записывал. В кармане лежала сухоруковская записка; в голове корытинская телеграмма.

В докладе Михаила Сергеевича я услышал то, что для меня в долгосрочной перспективе важнее одного слова «гласность». В одной из формулировок он сказал об экспериментальных программах в нечернозёмной полосе кратко, в перечислении областей, без выделения. Курск там был в списке; не первым, но в первой пятёрке. Эта позиция совпадала с тем, что Корытин говорил мне двадцать шестого вечером: «Курск выходит на четвёртое-пятое место по нечернозёмке». Цифра пятая обкомовская; в речи генерального секретаря звучала на всю страну.

И ещё одна формулировка: о «кадровой работе по принципу личного авторитета». Это была почти та же формула, которую Нина Степановна зачитала на партсобрании пятого января. Только у Михаила Сергеевича она была в виде целого тезиса с обоснованием, а у Нины в виде одной строки. По смыслу: совпадение.

Я отметил эти две точки для себя без записи. По ним у меня в области и в моей кандидатуре сегодня прошла подтверждающая нота сверху.

К часу пленум закрылся. Михаил Сергеевич произнёс заключительные слова. Гимн. Зал поднялся в Москве; в нашем клубе мы тоже встали.

После трансляции я остался на пять минут с Кузьмичом.

— Палваслич. Дослушали?

— Дослушали, Кузьмич. До гимна.

— И гласность услышали. Слово это не лозунг, Палваслич. Это форма работы.

— Слышу так же.

— И ещё одно у меня к тебе. В марте на яблоню к Сухорукову поедем вдвоём.

— Поедем. Сухоруков знает — он сегодня утром через Валентину передал.

— Знаю, что знает. Значит, втроём всё уже сговорено.

Он не сказал больше. Мы вышли из клуба.

По дороге обратно из клуба к дому я зашёл к Семёнычу. Не по работе; сегодня по-другому. Семёныч у себя дома, в кухне, у плиты. Антонина к двум ушла в школу — у неё был внешкольный кружок по домоводству для шестых классов.

— Палваслич. Слушал пленум?

— Слушал, Семёныч. Второй день.

— А я в обед — кусок по радио в коровнике. Хороших слов, говорят, набралось.

— Набралось. Скажи, Семёныч, ты сегодня вечером в правлении нужен мне?

— Нет нужды. Я и так на тёлку с утра завтра.

— Тогда отдыхай. Завтра у тебя своё.

Я не задерживался. Зашёл за тем, чтобы у Семёныча сегодня вечером не было ощущения, что я после пленума всех обхожу формально. У нас с ним работа держалась на обычной близости; я её сегодня поддерживал короткой остановкой.

К двум я был дома. Валентина не была в школе; у неё в среду вторая половина свободная, она по форме готовилась к четвергу на дому. Кать и Мишка — на уроках/лекции. Дом тихий.

— Паш, послушал?

— Послушал всё, до гимна.

— А я — кусок, в учительской с полпервого до без четверти час.

— Какой кусок?

— Закрытие. И последние две минуты Михаила Сергеевича.

— Самые крепкие две минуты. Тебе как раз они и нужны были.

— Налью чая.

Она поставила. Сели за стол. Валентина мне передала корытинскую телеграмму, которую я утром оставил на столе в правлении и забыл в кабинете; Зинаида в обед прислала её ко мне домой через Толика, чтобы я её перечитал. Я перечитал.

«Москва ждёт Вас с первого февраля». Снаружи неделя в Москве, в Минсельхозе РСФСР; рабочая поездка, без жён, по сетке встреч в министерстве. Внутри — переход от районной фазы тома к новой стадии.

— Когда едешь?

— Тридцать первого вечером. Поезд из Курска в Москву; утром первого там.

— На сколько?

— Семь-восемь дней.

— Хорошо.

— Артур здесь за меня. Зинаида — на коммутаторе, как обычно. По колхозу Семёныч, по технике Лёха.

— Принимаю.

— И ещё. Кать к субботе выучит наизусть три строфы из «Слова о полку Игореве». Ирина Павловна вчера передавала.

— Я ей напомню.

К четырём я был в кабинете дома. На столе — блокнот. Я открыл. На сегодняшней странице записал:

28 января, среда. Пленум, день 2. Гласность. Корытин: «Москва ждёт с 1 февраля». Семихин подал по собственному. Нина: «Через полгода-год Вы будете в обкоме или в Москве». Кузьмич с яблоней Сухорукова в марте.

Закрыл.

К четырём тридцать в дверь постучала Бэла. С пирогом. Тем самым, что Антонина учила её печь в декабре — с яблоком и творогом.

— Павел Васильевич.

— Бэла.

— Я к Валентине Юрьевне. На пять минут.

— Заходите.

Бэла прошла на кухню. Валентина и Бэла говорили двадцать минут о Москве, о моих сборах, о том, что Кать на следующей неделе по школе на классные вечера ходит без сопровождения (она уже в десятом классе, мама ей не нужна на классные вечера, но Валентина по привычке хотела заглядывать). Я в это время был в кабинете.