— А по отгрузкам что?

— По отгрузкам — сегодня одну машину хлебокомбинат не принял до сверки. Две тонны капусты вернулись в наше овощехранилище. Шестьсот рублей убытка артели за этот день. По остальной сети отгрузка идёт по графику.

Лазарев не садился. У него в руках бумаги не было; вопрос он держал в голове, явно подготовленный.

— И последнее. Кто Вам этот крючок поставил?

— Лазарев, на этот вопрос я в зале отвечать не буду. По форме — это запрос прокуратуры; на запрос прокуратуры я отвечаю в установленные сроки и через установленные процедуры. По существу — Вы и сами знаете, чьим почерком в области сейчас ставят такие крючки. Имена я в зале не называю. В прокуратуре назову, если потребуется.

Лазарев секунду смотрел на меня. Потом сел.

В зале стало тише, чем после Гончарова. У Сёминой в шестом ряду на лице прошло что-то — не сочувствие; рабочее внимание. Медведев у бокового края сцены не комментировал; я видел, как у него скулы сжались, и понял: про Лазарева мы с Сергеем Тимофеевичем после митинга поговорим отдельно.

Дальше пошли вопросы по технике (когда трактора в МТС обновят), по школе (есть ли план постройки нового школьного здания в одном из сёл сети), по молочной продукции (планируется ли третий магазин в Курске), по дорогам.

К двум митинг закончился.

Я пожал руку Медведеву, Тополеву, Полынину, Ивлеву. По одной фразе с каждым.

— Дорохов. — Тополев пожал мне руку крепко. — У нас в воскресенье собрание. Я там за тебя скажу. У меня по тебе — сто процентов, ты знаешь.

— Знаю, Тополев. Спасибо.

— Дорохов. — Полынин, с папкой, как всегда. — Двадцатого митинг у нас в Полынино, я людей уже известил. Народ соберётся.

— Двадцатого буду. Готовь свой актив.

— Дорохов. — Ивлев был чуть напряжённее остальных, по первому году в сети. — У меня в Ивлевке двадцать второго. Привези короткую речь по технике — у нас актив МТС толковый, оценят.

— Привезу по технике. Под ваш актив и подгоню.

Сергей Тимофеевич Медведев — последний, кому я пожал руку.

— Сергей Тимофеевич, не забудь: завтра вдвоём проверяем по Сёминой, что там у молокозавода с закупочной ценой.

— Не забуду. С утра сам подниму договор.

Сели в УАЗик. Толик завёл. Машина пошла обратно в «Рассвет».

В машине Кузьмич молчал. Артур — тоже. Лёха в середине дремал; за прошедшее время он по таким митингам привык спать в обратной дороге.

К четырём мы были в «Рассвете». Я поднялся в правление. Зинаида у себя.

— Павел Васильевич. Дымов звонил два раза. Просил перезвонить.

Я снял трубку. Набрал через коммутатор.

— Алексей Петрович, я слушаю.

— Перехватил, Павел Васильевич. Докладываю. Комиссия по Вашему округу прошла в одиннадцать. Терёхин в начале попробовал поставить вопрос об отложении — я через своего человека сразу сунул ему записку. Записку он прочёл и отложение выносить не стал. По всем трём кандидатам — голосование за регистрацию. По Вам — пять «за», двое воздержались. По Михайленко — семь. По Лысенко — пять и двое воздержавшихся.

— Значит, я зарегистрирован.

— Зарегистрированы. Удостоверение кандидата готовят сегодня вечером, завтра в десять заберёте у Терёхина в райкоме. И запомните главное: Семихин про комиссию узнает только завтра. Регистрация уже оформлена — а это значит, что его бумага в прокуратуре теперь бьёт не по «гражданину Дорохову», а по зарегистрированному кандидату. Это другое правовое поле.

— Это поле я знаю, Алексей Петрович. И спасибо. Сегодня Вы сделали для меня больше, чем по службе были обязаны.

— По службе — ровно столько. До связи.

В трубке щёлкнуло.

Я положил трубку. Сел глубже в кресло. Внутри у меня прошёл выдох — короткий, не публичный. Дымов сегодня сделал то, что сделать должен был; и сделал точно.

К шести позвонил Зуев. Виктор Иванович Зуев — председатель совета ветеранов Сухоруковского района, отставной полковник, я его знал по орденской комиссии восьмидесятого года.

— Палваслич. Зуев. У нас в районе сто двадцать военных пенсионеров. Я в воскресенье собрал актив, говорил с ними по тебе. Двенадцать человек согласились пройти по сёлам с одной фразой: «Дорохов — наш». Не больше. Сухо, без агитации.

— Спасибо, Виктор Иванович. Двенадцать сухих фраз стоят дороже любого плаката.

— Так и есть. Только пойми верно: для нас это не партия и не выборы. Для нас ты — орденоносец восьмидесятого года. По орденской линии мы своих помним.

— Я эту линию помню тоже. С восьмидесятого.

— Тогда до двадцать пятого пройдём по сёлам. А там поглядим, как ты людям ответишь.

Связь оборвалась. К шести я успел заехать в гараж к Лёхе. На сегодняшний митинг Лёха технику настроил без замечаний; у меня к нему был другой короткий разговор по январю.

— Лёха, есть к тебе разговор по январю.

— Слушаю, Павел Васильевич.

— Семнадцатого митинг в нашем клубе, для своих. Техника на тебе.

— Это я и так знаю. Уже готов: и микрофон, и динамики проверены.

— И второе. Двадцать третьего — открытый митинг в Сухоруковском Доме культуры. Я там третий по графику, Лысенко с Михайленко тоже выступят. Возьми с собой Сашку.

Сашка, младший Лёхин сын, шестнадцать лет, технарь по микрофонам и динамикам, в декабре настроил школьный актовый зал к родительскому собранию. Лёха его в эти месяцы стал брать на крупные мероприятия.

— Возьму Сашку. Ему полезно.

— У него твоя рука на технику?

— Не моя — своя. По нынешним усилителям он уже меня обходит, чего скрывать.

— Тогда тем более бери.

— И вот что, Павел Васильевич. Если на той сцене будет обкомовская техника — я её проверю с порога. Они с прошлого октября ставят дрянь, кабели у них длиннее нужного. Дайте полчаса до начала — перепроверю всё своими руками.

— Полчаса будут. Согласую с Зинаидой по времени.

— Тогда мы с Сашкой не подведём.

— Знаю, что не подведёте. Спасибо, Лёха.

— На том и стоим, Павел Васильевич.

К семи я был дома. Валентина встретила.

— Паш, ну как митинг?

— Прошёл размеренно. Кузьмич открыл, я говорил пятнадцать минут.

— Вопросы трудные были?

— Один. По «делу» спросили — про обкомовскую проверку. Ответил коротко, по фактам.

— И как зал?

— Зал выслушал. А ещё Дымов сегодня перехватил районную комиссию. Регистрация моя оформлена.

— Тогда сначала ужин, остальное — потом.

За стол сели в восемь. Суп с фрикадельками, картошка, чай. Катя из своей комнаты вышла на минуту, поздоровалась, забрала чашку с собой; у неё на завтра контрольная по литературе, она готовилась.

— Паш. У Кати завтра контрольная по литературе.

— Знаю. Готовится у себя.

— Серёга её вчера в Курске по литературе натаскивал — три часа в библиотеке просидели.

— Значит, напишет. С таким репетитором стыдно не написать.

— И ещё одно. Сегодня в школу заходил Геннадий Антонович. Ко мне, в учительскую. Поздоровался, посидел минут десять.

Я положил ложку.

— О чём говорили?

— Особых слов не было. Он зашёл по записи: у нас в школе раньше работала Серёгина мать, и Геннадий Антонович навестил учительницу русского, которая в восьмидесятые с его женой дружила. По форме — визит-память. А по сути, я думаю, он показал: к моей школе у него по Серёге и Кате претензий нет.

— И ты как это приняла?

— Поговорила с ним пять минут в коридоре. У него внутри без отклонения, Паш. А это для всех нас хорошо.

Я доел.

В кабинете тетрадь у меня раскрылась сама на сегодняшней странице. После ужина — тремя строчками:

13 января, вторник. Митинг Медведево: 90 человек, три вопроса (молокозавод, обкомовская проверка, приостановка артели — Лазарев из задних рядов, не местный). Кузьмич открыл («Я за Дорохова. Поднимаю руку»). Тополев, Полынин, Ивлев — сеть включилась. Дымов перехватил районную комиссию; регистрация оформлена. Зуев: 12 военных пенсионеров — по сёлам. Хрящев старший в школе у Валентины (формально — визит-память).