В лобби у стойки стоял Дымов. Не в служебном костюме; в более простом, тёмно-сером. С небольшим портфелем под мышкой. Увидел меня; не подошёл сразу. Кивнул через пять метров.

— Алексей Петрович. Вы здесь по совпадению?

— По графику, Павел Васильевич. — Дымов чуть улыбнулся. — У Виктора Петровича в восемь мой доклад по новой статистике, я в семь сорок уже на месте. А что мы с Вами оказались в одном лобби в один вечер — это не совпадение. Это декабрь так устроен.

— Декабрь в этом году тесный.

— Тесный. Стрельников ждёт Вас в ресторане, тот же столик у окна. Я в восемь ухожу на доклад, к одиннадцати вернусь сюда, в лобби. — Он оглядел меня коротко, без нажима. — К разговору готовы?

— Готов, Алексей Петрович.

— Тогда не задерживайтесь. Стрельников не любит, когда стынет солянка.

Я пошёл к ресторану. Ресторан в «Курске» работал в полуподвале, по короткой лестнице вниз. Лестница та же, что и два года назад: десять ступеней, латунные поручни, ковёр посередине. Я спускался не торопясь.

В дверях стоял метрдотель. Не тот, что в восемьдесят четвёртом; другой. Я ему назвал фамилию. Он провёл меня вглубь зала.

В дальнем углу у окна, за столиком на двоих, сидел Стрельников. Один; перед ним стакан минеральной воды в подстаканнике. Подстаканник я узнал: мельхиоровый, с гравировкой шестидесятых годов, тот же. Стрельников сидел на своей прежней стороне, спиной к стене, лицом к залу.

Я подошёл. Он встал.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Садитесь.

Сел.

К столику подошёл официант. Я поднял глаза. Тот же. Не тот, кто два года назад работал в восемьдесят четвёртом — этот не уволился. Седеющий, лет пятидесяти пяти, в чёрном пиджаке, с салфеткой через руку. Узнал меня сразу — по углу рта; не подал виду.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Что у Вас сегодня в меню? — спросил Стрельников.

— Сегодня: солянка домашняя, бефстроганов с гречкой, котлета по-киевски, телятина в горшочке. Из закусок: селёдка с луком, грибы маринованные, винегрет. Хлеб: белый и ржаной. Чай или кофе на третье.

— Мне солянку, бефстроганов, чай.

Официант записал. Посмотрел на меня.

— Мне то же.

— Понял.

Он отошёл.

Стрельников развернул салфетку. Положил на колено. Это движение у него было всегда первое; я его помнил с восемьдесят второго.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Два года назад в этом же ресторане мы с Вами сидели восемнадцатого декабря. Тогда я говорил с Вами по фамилии. Сегодня — иначе.

— Замечаю.

— У меня к Вам сегодня вечером один разговор. Не служебный. Точнее служебный, но не от обкома; от меня лично. Я бы хотел его провести спокойно, без спешки.

— Готов.

Официант вернулся с двумя глубокими тарелками солянки на подносе. Поставил аккуратно; не пролил. Хлеб подал на особой тарелочке, в плетёной корзинке. Ушёл.

Стрельников взял ложку. Я тоже. Ели тихо минуту.

— Хорошая солянка.

— Хорошая, — согласился я.

Минуту ещё ели.

Стрельников отложил ложку. Подождал, пока я тоже отложу. Промокнул губы салфеткой.

— Павел Васильевич. В обкоме с октября — перестановка. Семихин ушёл на новую линию; Зимаков сел в районе; в обком пришёл новый зам по сельскому хозяйству. Это Вы знаете.

— Знаю.

— Семихин на новой линии работает по своему плану. У него этот план не партийный; он Вам известен в общих чертах. Дымов Вам говорил.

— В общих чертах.

— Меня в этом плане Семихина устраивает не всё. Я Вам это говорю прямо. Меня в этом плане устраивает результат: чтобы кооперативная волна в области шла не вразброс, а под контролем. Меня в этом плане не устраивает форма: что контроль идёт через прокурорскую линию, а не через нашу.

— Через прокуратуру, а не через обком. Эту разницу я слышу.

Стрельников посмотрел в окно. За окном — снег падал ровно; фонари у площади горели жёлтым; машин было мало.

— В обкоме с октября стоит вопрос: кто будет заведовать отделом сельского хозяйства. Эта позиция была у Семихина до перестановки; сейчас её занимает временно Лысенко Николай Андреевич, на ставке и.о., до января. С января я этот вопрос закрою.

Я слушал. Не перебивал.

— Я бы хотел, чтобы эту позицию занял Вы.

Слова легли на стол ровно. Я их ждал; Дымов меня в субботу предупредил вежливо, не прямо, но всё-таки предупредил. И всё же — услышать вслух в этом ресторане, за этим столиком, после этой солянки — было отдельно.

Я не сразу ответил.

Стрельников ждал. Не давил; ждал.

— Валерий Иванович, — сказал я. — Спасибо за доверие.

— Это не доверие. Это расчёт.

— Тогда спасибо за расчёт. Расчёт я уважаю больше доверия — он надёжнее.

— Дальше.

— Тогда слушаю. С формы и начнём.

Стрельников налил себе минеральной воды из графина. Не выпил сразу; поставил стакан перед собой.

— По форме: завотделом сельского хозяйства обкома. Кабинет на втором этаже; зарплата на сорок процентов выше Вашей нынешней; служебная «Волга» с водителем; квартира в Курске, двухкомнатная, с обстановкой; «Рассвет» оставляете своему — Андрей через два года готов. Технически это закрывается за неделю; в январе Вы переезжаете в Курск.

— Форму я услышал. Кабинет, «Волга», квартира, неделя на сборы.

— По существу: эту позицию я бы хотел отдать человеку, который умеет работать с цифрами и не работает на сторону. У меня в области таких двое. Вы и Дымов. Дымов на этом месте не сядет; ему нужна экономика, а не сельское хозяйство. Вы на этом месте сядете.

Я молчал. Не из растерянности; из расчёта.

В голове у меня в эту минуту шла короткая сборка. Стрельниковский расчёт был выдержанный: переместить меня из «Рассвета» в обком значит снять с района; снять с района значит обнулить мою связь с Корытиным в Москве (московская связь Дороховых уйдёт по тонкой обкомовской линии Стрельникова); снять с района значит отнять у меня собственно поле, в котором мои цифры работали. Завотделом это аппаратчик; аппаратчик не сеет хлеб, аппаратчик распределяет сводки. На бумаге повышение. На деле нейтрализация.

И второе. С января я выдвигался в депутаты областного Совета. По депутатскому статусу я не могу быть в обкоме на самостоятельной позиции; либо депутат с независимым мандатом, либо аппаратчик с партийной вертикалью. Стрельников меня переводом в обком закрыл бы и эту дверь.

Третье. Январский пленум по «новой кадровой политике» Горбачёва будет публичным документом. После пленума такие переводы выглядят как «ответ Семихинской атаке через Стрельниковскую защиту»: меня прячут в обкоме от прокурорской бумаги. Я при таком развороте теряю самостоятельность. Все знают: Дорохов в обкоме это Дорохов под Стрельниковым. Не партнёр; человек на ставке.

И четвёртое: Михаил Сергеевич. Канал в ЦК. Если я в обкоме, мой канал автоматически становится каналом Стрельникова. По любому звонку оттуда отвечать буду я; слышать ответ будет Стрельников через мою спину.

Всё это в голове у меня сложилось за двадцать секунд. Я не торопился.

Поднял глаза. Стрельников ждал.

— Валерий Иванович.

— Да.

— Спасибо за предложение. Я ценю; ценю отдельно — за форму, в которой оно сегодня прозвучало. Сейчас — нет.

Стрельников выдержал паузу. Не больше пяти секунд. Лицо у него не изменилось.

— Почему.

— Потому что я в «Рассвете» работаю восьмой год и в этой работе я на месте. Я Вам в обкоме буду менее полезен, чем здесь. У меня в районе сеть, цифры по которой я знаю не из сводок, а из ям и полей. В обкоме я этих цифр не наработаю; я буду перебирать чужие. Это второе. Третье: у меня в январе выдвижение в депутаты областного Совета; депутатство и обкомовская позиция, как Вы знаете, не сочетаются. Я об этом сегодня говорю Вам прямо.

— О выдвижении я знаю.

— Знаю, что знаете.

Стрельников отпил воды. Поставил стакан.

— Депутатство Вашими руками, не моими.

— Моими и Корытина.