— Семь человек. Слушаю дальше, Алексей Петрович.

— Дальше неприятное. Вчера вечером из обкома по неформальной линии в комиссию ушло пожелание: отложить регистрацию Вашей кандидатуры «до получения дополнительных документов». Это Семихинская тактика: пока бумага в прокуратуре не готова, он пробует через комиссию задержать оформление кандидата. Задержат — у него появится окно.

— Понимаю. И что Вы можете сделать?

— Я сегодня в десять буду в районе. Не в комиссии — по статусу не имею права, — а в коридоре. У меня в комиссии есть свой человек. Не Калашников, фамилию не назову. Он поправит Терёхина по моей записке. Так что не нервничайте — я перехвачу.

— Я и не нервничаю, Алексей Петрович. С Вами на той стороне есть на что опереться.

— Тогда до связи. Перезвоню, как пройдёт.

Гудки. Трубка легла на рычаг. Зимаков сегодня в десять — у меня в районе — должен быть третьим лицом по протоколу. По комиссии — он не голосует; присутствует. По форме всё чисто.

К девяти тридцати позвонил Артур.

— Дорохов, это Артур. Выезжаем в Медведево в одиннадцать, УАЗик готов. Со мной едут Кузьмич и Лёха. Митинг по сети — у Медведева в клубе, соберётся человек восемьдесят-сто. Тополев приедет от себя, Полынин и Ивлев — от своих. Все четверо председателей будут.

— Хорошо. А Семёныч?

— Семёныч сегодня не с нами — он на ферме. У Сергеевны ночью корова отелилась, у него с утра возня. Ферму он не бросит, и правильно.

— Правильно. До одиннадцати, Артур.

К десяти я зашёл к Нине Степановне в парткомовский кабинет. Она у себя за столом с расписанием на январь; красным карандашом помечала встречи с избирателями по дням.

— Павел Васильевич, сверим график. Сегодня — Медведево. Пятнадцатого — Тополевское. Семнадцатого — здесь, в нашем клубе, для своих. Двадцатого — Полынинское. Двадцать второго — Ивлевское. Двадцать третьего — Сухоруковский Дом культуры, открытый митинг. Двадцать четвёртого — отдых.

— График плотный, но ровный. Беру.

— С Вами я не еду: по уставу парторг кандидата на агитацию не выезжает, моё место — в «Рассвете». Будут вопросы по партийной форме — звоните в любое время. А теперь то, что меня тревожит. По Лысенко. Агитации его в округе не видно вовсе.

— Меня это тоже настораживает, Нина Степановна.

— Потому что Лысенко работает не через избирателей. Через районный аппарат.

— Через аппарат — да. Дымов меня с утра о том же предупредил. Значит, мы с Вами видим одно и то же.

— Видим. Тогда — по графику, Павел Васильевич.

В десять пятнадцать в кабинет постучала Зинаида Фёдоровна. Без папки.

Это было первое за восемь лет, что я её видел у себя в дверях без бумаги в руках.

— Павел Васильевич. — Она не садилась, стояла у косяка. — Сегодня в восемь утра в правление принесли уведомление от районной прокуратуры. От Гаврилова, заказным. Деятельность артели «Рассвет-Плюс» приостановлена на сорок восемь часов до сверки даты дополнительной регистрации в реестре Минсельхоза РСФСР.

Я положил карандаш.

— Дату сверим. Что за разночтение?

— В моей декабрьской ведомости стоит «двадцатое декабря восемьдесят шестого года». В реестре Минсельхоза, как я сегодня уточнила через междугороднюю, — «двадцать третье декабря». Я ошиблась на три дня, Павел Васильевич. Это моя ошибка. Я в декабре переписывала с черновика и не сверила с оригиналом.

В кабинете на секунду стало тише, чем было.

Я посмотрел на Зинаиду. У неё за восемь лет в «Рассвете» это была первая признанная ошибка. Не маленькая правка, не запятая — формальная нестыковка по дате, на которой Гаврилов и Шарапов через своего человека получили формальный крючок. Я этот крючок узнавал по почерку: не Семихин, не сам по себе, но через того же помощника, который позавчера сидел у Дудина в приёмной.

— Зинаида Фёдоровна. Эти три дня — моя ошибка тоже. Я подписал ведомость, не сверив.

— Не Ваша. Подпись стоит над цифрой. Цифра моя.

— Подпись над цифрой моя. Дальше — действие. Артур летит в Курск с исправленной ведомостью и копией реестра — у Корытина в Москве оригинал, по междугородней он мне его подтвердит через час, я свяжусь сам. К завтрашнему вечеру приостановка снимается. Митинг сегодня — провожу как было. Если на митинге спросят — отвечу прямо.

— Хорошо.

Она ушла. Я остался один. Внутри прошла короткая, тихая вещь: первая трещина в восьмилетней дисциплине Зинаиды совпала с первым успехом Семихина. Я этого совпадения не списывал на случайность; и не делал из него катастрофы. Сорок восемь часов. Один день кампании. Артур теряет среду.

Через минуту я набрал Корытина через коммутатор. Он подошёл со второго гудка.

— Алексей Павлович. По нашей дополнительной регистрации — у Вас в реестре стоит двадцать третье декабря?

— Двадцать третье. У Вас другая?

— У нас в декабрьской ведомости — двадцатое. Сегодня Гаврилов приостановил артель на сорок восемь часов.

В трубке короткая пауза.

— Дорохов. Я Вас подвёл. Когда я Вам высылал в декабре копию уведомления, в моей сопроводительной я поставил двадцатое — описка. Зинаида переписала с моей бумаги, не с реестра. Это моя ошибка. Не её.

Я не сразу ответил.

— Алексей Павлович. Я Вашу описку запомню. Сегодня важнее другое: к завтрашнему вечеру нужно снять приостановку.

— Сниму. Сегодня же отправлю заверенную копию реестра с правильной датой курьером в Сухоруково. Завтра к двенадцати она будет у Гаврилова на столе. Артур к вам не нужен — я по своей линии закрою.

— Спасибо.

— Не за что. Я Вам ещё буду должен — за то, что моя описка стоила Вам одного дня кампании.

Положил трубку. Сел глубже. Корытин впервые за полтора года произнёс «я Вас подвёл». Я этой фразы не ждал; и не хотел её слышать. Но услышал. Это была отдельная нота в моей сегодняшней сборке — не угроза, не катастрофа, а первая брешь в надёжности самого надёжного канала.

В десять пятнадцать в правление вошёл Артур. Не зашёл — вошёл быстро, в полушубке, не сняв шапки у Зинаиды.

— Дорохов. С утренней отгрузкой по хлебокомбинату — отказ. Меньшихин на проходной мне сейчас сказал прямо: «До сверки даты регистрации артели машину не принимаю. У меня бумага из прокуратуры по факсу». Две тонны капусты — назад. Машина уже разворачивается, через час будет у нас в овощехранилище. Шестьсот рублей убытка за один день. Это первое.

Я подождал секунду.

— Второе?

— Второе — Меньшихин по своей линии не сам. Шарапов ему позавчера звонил. По третьему разу. Меньшихин это в проходной мне обронил — не для протокола, для своих.

— Слышу, Артур. Хлебокомбинат — это не до сверки. Это до конца недели, как минимум. Меньшихин по бумаге прокуратуры закроется на семь рабочих дней; раньше я его не сдвину.

— Я понимаю. Это уже не шестьсот рублей. Это четыре с половиной тысячи за неделю — по нашим январским объёмам.

— Беру. Едем сегодня в Медведево как было. Хлебокомбинат — на завтра, я с Меньшихиным сяду сам, после того как Корытин закроет приостановку. Сегодня у нас митинг.

Артур кивнул. Шапку снял уже у двери.

— Я с Вами в Медведево.

— Да.

Он вышел. Я остался один с этими шестьюстами рублями за один день и с четырьмя с половиной тысячами, которые могли набежать к понедельнику, если Меньшихин по своей линии решит дотянуть до конца недели. Это была не катастрофа. Это была первая реальная цена, которую артель платила за Семихинский крючок. Я её отметил.

К десяти двадцать ко мне в правление подошёл Семёныч. Не по митингу — у него на ферме сегодня была своя возня; я с ним перед выездом договорился перекинуться двумя словами по январскому расписанию.

Семёныч зашёл в кабинет в простом ватнике, без шапки (шапку он у Зинаиды на гвоздь повесил у входа). Сел напротив меня. У него в этот январь голова была седая больше, чем в прошлом октябре; я это отметил, но не вслух.

— Палваслич. На ферме у Сергеевны корова отелилась к четырём утра. Тёлка, живая, здоровая. У самой Сергеевны слёзы: это её первая корова, я ей четыре года назад выдал по своей рекомендации. Считай, сегодня цикл закрылся.