— Четыре года до первого ровного года. Шестой — третий ровный подряд.

— Сколько стоили первые ошибки?

— По деньгам — около ста двадцати тысяч за первые два года. По репутации — два года, в которые я в обкоме ходил с короткой шеей. По людям — двое, которые ушли, и я их понимаю.

Михаил Сергеевич на этой цифре чуть наклонил голову; не в знак согласия, а как в знак, что цифра услышана.

— И последний. Что убьёт такую модель быстрее всего — если её начнут переносить?

— Три вещи. Частая смена правил — раз в полгода, как Вы сами знаете. Требование немедленной эффективности от формы, у которой нет ни оборудования, ни людей. И отчётность, которая имитирует результат раньше, чем появился сам результат. По первой пройдёт штук десять хозяйств, по второй — ещё двадцать. По третьей — все остальные. Останутся те, у кого были первые два года втихую.

Михаил Сергеевич помолчал и обернулся на Левина.

— Запас в дорогу, — сказал он негромко, как будто продолжая собственную мысль. — Запас по правилам, запас по эффективности, запас по бумагам. Это и есть то, что обычно режут первым. Спасибо, Дорохов. Я Вас услышал.

Он встал, кивнул Левину и Корытину и вышел в прихожую так же тихо, как пришёл. Через минуту я услышал щелчок замка — он спустился по лестнице, не на лифте.

Виктор Петрович разочарованно подвинул свою папку.

— Это и весь его сегодняшний разговор?

— Это и весь его сегодняшний разговор, — ровно ответил Левин. — Он редко говорит больше. Особенно — когда понимает.

Корытин смотрел на меня; вид у него был такой, будто ему стало легче дышать.

В половине четвёртого встреча начала сворачиваться. Виктор Петрович остался у стола, разложил папку, что-то выписывал в свою тетрадь. Я попрощался с Левиным и журналистом «Нового мира». Корытин проводил меня в прихожую.

В прихожей было полутемно; в дальнем конце светил жёлтым настольный свет, видный через приоткрытую дверь в кабинет. Корытин помог мне с пальто и задержал на секунду у двери.

— Хорошо, что Вы сегодня были, Павел Васильевич.

— Вы рисковали?

— Я всегда рискую, когда привожу человека не туда, где он должен быть по должности, а туда, где он нужен по смыслу. Сегодня риск был оправдан.

Я молча застёгивал пальто. Корытин проверил замок на двери в кабинет, понизил голос ещё на полтона.

— И ещё. Я бы на Вашем месте до лета осторожнее держал водку в расчётах. Воздух плохой. Подробностей не спрашивайте — у меня их и нет. Но если Вы по торговле уже что-то перестраиваете — не останавливайтесь. И не торопитесь.

— Я предполагал.

— Я знаю, что Вы предполагали. У Вас директор-консультант, который умеет считать заранее. Это редкое качество. Берегите его. По остальному — лето покажет, кто и в каком темпе. До тех пор — держите спину прямой и блокнот закрытым. На этой неделе у нас в управлении уже трое спрашивали, кто такой Дорохов и где он считает свои магазины. Я им — общим планом. Подробности — Ваши, и пусть остаются Вашими.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не за что. Я Вам должен — за прошлую зиму. Сегодня — взаимозачёт. Считайте, что мы в нуле.

Это было всё. Корытин открыл дверь, пожал мне руку и придержал её снова на полсекунды дольше обычного — ровно так же, как при встрече.

В лифте я доехал до первого, вышел на Тверскую и пошёл пешком в сторону Пушкинской. В Москве уже стояла весенняя сырость; асфальт был мокрый и блестел под фонарями. Я шёл и думал не о словах Михаила Сергеевича — слов было мало, и они были, по сути, пересказом моей собственной формулы про запас в дорогу. Я думал о том, что меня в эту комнату привели, послушали и отпустили, не превратив ни в советника, ни в трофей. Это была хорошая комната. Из таких комнат выходят целыми.

На вокзал я уехал в субботу. Поезд Москва — Курск отходил в семнадцать пятнадцать; возвращался я в Курск утром, Лёша должен был встретить у вокзала. Валентина просила привезти из Елисеевского кофе и две банки шпрот к пасхальному столу, и я просьбу выполнил.

В понедельник в правлении меня уже ждали. Нина — со сводкой по магазину, Антонина — по творогу, Андрей — по графику весенне-полевых. Я прошёл в кабинет, снял пальто, повесил на вешалку. Сводки прочёл стоя, у стола; лежать на бумаге сегодня не хотелось.

Артур приехал в правление через час. Сел напротив, без вступлений, и сразу спросил: ну?

— Магазин стабилизируем. По второму — водку постепенно убираем с витрины, заменяем сухим. Через две-три недели проверишь поставщиков по плодово-ягодным. Если будут перебои — пробивай через Тараканова.

— Выходит постановление? — он сложил руки на груди.

— Выходит. До лета. Корытин подтвердил.

Артур помолчал. Потом сказал коротко: Дорохов, ты приедешь — будем готовиться к водке.

— Уже приехал. Уже готовимся.

К двадцать третьему апреля у нас на витрине магазина № 2 водочный отдел уже сократился на треть; Лиза переставляла бутылки по две в ряд, а не по четыре, и пустые секции мы плотно заняли сухим венгерским и плодово-ягодным, которое Артур нашёл через старые московские каналы. Лиза не задавала вопросов; Антонина сказала ей, что председатель велел перестраивать, и Лиза перестраивала. К этому дню — Пленума ЦК — мы стояли на ровной площадке, без дёрганий.

Двадцать третьего апреля мы всем правлением собрались у телевизора. «Рубин» в красном уголке после ремонта брал устойчиво, без штрихов по экрану. Передавали Пленум. Горбачёв на трибуне говорил о «коренном повороте», об «ускорении социально-экономического развития»; формулировки были новые, интонация — уже своя, не черненковская, не андроповская. Зал хлопал ровно и долго. Камера обходила первые ряды; знакомых лиц было больше, чем я ожидал увидеть, — некоторые из тех, кого я помнил по портретам в газетах семидесятых, ещё сидели на местах.

Кузьмич стоял у косяка с кепкой в руке. Он не садился — на партсобраниях и пленумах у него была привычка не садиться, если речь шла «не наша»; в этом смысле для него и брежневская речь была не наша, и андроповская, и черненковская.

— Ускорение, — сказал он негромко, в сторону, не мне, а кепке. — Слово хорошее. Только под слово трактор не поставишь.

Антонина за его спиной ответила тоже негромко: под слово, мол, Михаил Степанович, ставят отчётность. Кузьмич не ответил. Кепка осталась в руке.

Я слушал с раскрытым блокнотом на колене, без ручки. Записи я сделал позже, в кабинете.

Нина — по обыкновению — чинно сидела в первом ряду, в тёмном платье, спина прямая, тетрадь в коленях; в её тетради уже шла запись формулировок «как услышаны». В этой её тетради такие записи всегда шли с одной и той же интонацией — не оценка, а инвентарь. Нина не ускорялась под телевизор и не замедлялась под него; она перевозила слова с экрана на бумагу с тем же постоянством, с каким Антонина перевозит молоко с фермы в цех. Я знал, что вечером она перепечатает свои выписки на районный экземпляр и подошьёт в папку по 1985-му году. К концу года в её папке будет не меньше восьмидесяти страниц; это тот единственный архив, в котором всё, что было сказано в стране за год, лежит без редакторских вставок, в одном порядке, без перестановок.

Артур сидел сзади, у двери. Он не записывал, но было видно, что слушает не словами, а арифметикой. У него в голове в эту минуту перестраивались бюджетные строки — водка, плодово-ягодное, торговля промтоварами. Я не оборачивался; я знал, что увижу, если обернусь.

После завершения трансляции я поднялся, кивнул собравшимся, пожал руку Кузьмичу и вышел. В кабинете я открыл блокнот, нашёл свежий разворот и записал в столбик три коротких пункта.

Один.«Ускорение» — лозунг; он останется на бумаге дольше, чем в плановых заданиях. Под лозунг подведут отчётность — Антонина права. Подводить под него производство — рано и опасно.

Два.«Рассвет» — на полпути; темп держать тот, что есть. Магазин — стабилизация. Водку с витрины — постепенно. Третий магазин — не до лета, не до постановления, не до прояснения.