— Палваслич, — говорил он, водя карандашом по карте, — вот смотрите. Второй участок — тяжёлый суглинок, триста гектаров. Три года — пшеница, пшеница, пшеница. Земля мёртвая. Я предлагаю: в этом году — горох. Горох — азотфиксатор, корневая система рыхлит почву, после гороха — пшеница даст на пять-шесть центнеров больше. Минимум.

— А план? — спрашивал я. — План по пшенице — кто закроет?

— Четвёртый участок, — Крюков переводил карандаш. — Лёгкий чернозём, отдыхал два года под паром. Если дать нормальные удобрения и новые семена — «Одесскую 51» — он даст двадцать два — двадцать четыре центнера. Хватит, чтобы перекрыть недобор со второго.

Я кивал. Всё правильно. В 2024-м это называется crop rotation optimization — оптимизация севооборота. Здесь — «как дед не делал, и отец не делал, и Дорохов не делал, — а Крюков предлагает».

Севооборот мы составили за три вечера. Пять полей, пять культур, пять лет ротации: пшеница озимая → ячмень → горох → кукуруза на силос → пар (с сидератами — горчица). На каждое поле — свои нормы высева, свои удобрения, свой режим обработки. Я настоял на агрохимическом анализе почвы — по каждому участку.

— Палваслич, — Крюков снял очки и протёр, — этого ж никто не делает. Ни в районе, ни в области. Анализ почвы — это же ехать в Курск, в институт, платить за лабораторию…

— Будем первыми, — сказал я. — Деньги — найду.

Крюков посмотрел на меня. В очках — снова, за толстыми стёклами — глаза. Не те глаза, что два месяца назад — потухшие, равнодушные. Другие. Живые.

— Палваслич, — сказал он тихо, — я двадцать лет этого ждал.

— Я знаю, Иван Фёдорович. Поэтому мы это делаем.

Элементы точного земледелия — я вводил, не называя их так. Разные нормы для разных полей — в зависимости от типа почвы, рельефа, предшественника. Учёт микрорельефа — низины (влажнее, нужно дренировать) и возвышенности (суше, нужно мульчировать). Планирование дренажных канав — на весну, когда сойдёт снег. Всё это — базовая агрономия, но базовая агрономия, которую здесь не применяли, потому что «план — один, поля — все одинаковые, сыпь удобрения по норме и не выдумывай».

К концу первой недели февраля — план посевной был готов. Тетрадь Крюкова — исписана целиком. Моя тетрадь — тоже. Два блокнота — два мира: один — агрономический, другой — управленческий. Вместе — они складывались в документ, который в «ЮгАгро» называли «операционный план на сезон». Здесь — просто «план посевной».

Теперь — нужен был Кузьмич.

К Кузьмичу я пошёл домой. Не в правление — домой. Потому что есть разговоры, которые ведут в кабинетах, и есть разговоры, которые ведут за кухонным столом. Бригадный подряд — из вторых.

Дом Кузьмичей — третий от края, по правой стороне улицы Колхозной (единственной улицы в Рассветово, если не считать двух переулков). Крепкий пятистенок, обшитый вагонкой, покрашенный в голубое (Тамара каждые три года красила — традиция). Забор — ровный, штакетник, тоже голубой. Калитка — не скрипела (в отличие от моей и Семёнычевой — Кузьмич смазывал петли, как положено механизатору). Двор — чистый, дорожка расчищена от снега. Дрова — сложены ровно, как солдаты на параде. Баня — в углу двора, компактная, добротная.

Тамара открыла дверь. Крепкая, домовитая, круглолицая — стандартная русская женщина, на которой держится дом, муж, дети и половина деревни. Руки — в муке (пироги — угадал).

— Палваслич! — обрадовалась. — Ну заходи, заходи! Вань, к тебе председатель!

Из глубины дома — голос Кузьмича:

— Слышу. Не глухой.

Прошёл в кухню. Кухня Кузьмичей — образцовая. Занавески — белые, накрахмаленные (у Нины — тоже, но у Нины — одиночество, а у Тамары — порядок как стиль жизни). Печка — побелена. Стол — накрыт клеёнкой в цветочек. На стене — грамоты (три — «За трудовые успехи», одна — «Лучший механизатор района, 1971 год»). Фотография: молодой парень в военной форме, улыбается — Андрей, сын, девятнадцать лет, в армии. Где-то на Дальнем Востоке. Пока — не в Афгане. Я знал, что через год — Афганистан. Знал — и молчал.

Кузьмич сидел за столом. Без шапки-ушанки — дома, можно. Усы — пышные, подстриженные (воскресенье было вчера). В рубашке — фланелевой, клетчатой, домашней. Руки — на столе, огромные, как лопаты, с навечно въевшейся землёй.

— Садись, Палваслич, — сказал он. — Тамара, чаю.

— Уже, — Тамара поставила на стол чайник, три чашки (себе — тоже, и это было правильно: Тамара — не «обслуга», а участник) и тарелку пирогов. Пироги — с капустой, золотистые, горячие, пахнущие так, что у меня свело желудок.

— Иван Михалыч, — начал я, когда чай был налит и первый пирог — надкушен (отличный пирог, Тамара — мастер), — я хочу поговорить о посевной.

— До посевной — два месяца, — Кузьмич отхлебнул чай. — Рано.

— Не рано. В самый раз.

Он посмотрел на меня. Внимательно, из-под бровей — привычка бригадира: слушать, оценивать, не торопиться.

— Ну, говори.

— Иван Михалыч, я хочу попробовать новую систему. Не на весь колхоз — на одну бригаду. Твою.

— Мою? — усы дрогнули. — И что за система?

Я достал из папки три листа. Первый — схема. Второй — расчёт. Третий — газетные вырезки.

— Суть, — сказал я, — простая. Твоя бригада — двенадцать человек — получает участок. Триста гектаров. Четвёртый и пятый поля — чернозём, лучшая земля в колхозе. Семена, горючку, удобрения — я обеспечиваю. Нормы — вот, — я показал расчёт Крюкова, — по науке, не по разнарядке. Работаете сами — как считаете нужным. Сами решаете, когда пахать, когда сеять, как обрабатывать. Без указаний сверху. План — сдаёте колхозу: восемнадцать центнеров с гектара, как обычно. Всё, что сверх плана, — делится: семьдесят процентов — бригаде, тридцать — колхозу.

Тишина. Кузьмич смотрел на расчёт. На схему. На меня. Снова на расчёт. Тамара — стояла у печки, не садилась, слушала.

— Палваслич, — сказал Кузьмич медленно, — это ж… это ж частная лавочка получается.

— Нет, — сказал я. — Это — соцсоревнование. Между бригадами. Вот, — я положил на стол газетные вырезки. — «Правда», двадцать третье января — статья про опыт бригадного метода на Кубани. «Сельская жизнь», шестое февраля — эксперименты в Прибалтике. «Курская правда», десятое февраля — передовой опыт Медвенского района. Это не я придумал, Иван Михалыч. Это — курс партии. Инициатива снизу, поддержанная сверху.

Кузьмич взял вырезку из «Правды». Прочитал — медленно, шевеля усами. Положил. Взял вторую. Прочитал. Положил. Третью — не стал.

— Курс партии, — повторил он. Без иронии — с осторожностью. — Ну-ну.

— Иван Михалыч, — сказал я, — давай по-честному. Сейчас — как работает? План — спускают сверху. Нормы — одинаковые на все поля. Работаешь хорошо — получаешь девяносто рублей. Работаешь плохо — получаешь девяносто рублей. Какая разница?

— Никакой, — согласился он. Честно. — Никакой разницы. Дед так говорил: «Работай не работай — всё одно.»

— Вот. А теперь — разница есть. Если твоя бригада даст не восемнадцать, а двадцать четыре центнера — а я считаю, что даст, Крюков считает, — то шесть центнеров сверх плана с трёхсот гектаров — это сто восемьдесят тонн зерна. По закупочной цене — тысяч на пятнадцать рублей. Семьдесят процентов бригаде — десять с половиной тысяч. На двенадцать человек — по восемьсот семьдесят рублей каждому. Сверх зарплаты. За сезон.

Кузьмич молчал. Но я видел — считает. Восемьсот семьдесят рублей — это почти десять месячных зарплат колхозника. Это — мотоцикл. Это — телевизор. Это — «Жигули» (подержанные, но «Жигули»). Для деревни, где люди живут от зарплаты до зарплаты и главный финансовый инструмент — огород, — восемьсот семьдесят рублей — это другая жизнь.

— А ежели не выйдет? — спросил Кузьмич. Главный вопрос. Вопрос человека, которого жизнь научила: обещают — много, дают — мало. — Ежели двадцать четыре не будет? Ежели — те же восемнадцать?

— Тогда — те же восемнадцать, — сказал я. — Те же девяносто рублей. Ничего не теряешь. Но — не получаешь. А если меньше восемнадцати — то убыток на мне. Не на бригаде.