— Это самая лучшая новость к понедельнику в Москве. Передай Маше — спасибо ей отдельно.

— Передам слово в слово.

Лёха не задерживал. Я постоял минуту, посмотрел на трактор, который он чинил. ДТ-75, восьмой год у нас в работе; в эту зиму у него полетел рулевой механизм. Лёха собрал заменимые детали через районную МТС.

— К весне трактор будет?

— К пятнадцатому марта. Гарантированно.

— Хорошо.

К десяти тридцать я был в школе. Валентина у себя в учительской; шестой урок ещё не начался, у неё свободная минута на чай. Я зашёл, поздоровался коротко с двумя другими учительницами в углу. Они ответили.

Валентина увидела меня. Не встала; пододвинулась на скамье, освобождая место.

— Паш.

— Я заехал на пять минут.

— Хорошо.

Она положила свою руку на моё запястье. Не сжимала; просто положила. Это у неё в эти дни был самостоятельный жест; за свои годы здесь редкий.

— Домой к семи?

— К семи.

— Я к шести буду.

— Хорошо.

Она убрала руку. Я встал, кивнул учительницам, вышел.

В коридоре школы я постоял минуту у окна. За окном школьный двор, снег, дети играют в перерыве (младшие классы). Я смотрел на них минуту; не думал о ничём конкретном. Просто смотрел.

К одиннадцати я был обратно в правлении. Зинаида у себя.

— Павел Васильевич. На обед сегодня в полдвенадцатого у Кузьмича; Тамара звонила полчаса назад.

— Принят.

— И ещё. Артур у себя в малой комнате; перебирает февральские сводки. Передал: «если зайдёшь, я тут».

— Зайду.

Я зашёл к Артуру. У него на столе лежали папки артели за январь; без срывов сложены. Артур поднял глаза.

— Дорохов.

— Артур.

— Я закрыл январь по артели. Восемнадцать с половиной тонн отгрузки общим объёмом; перевыполнение плана на четыре с половиной. Прибыль артели за январь две тысячи восемьсот рублей. На паевые держателям к концу квартала по двести рублей на пай.

— Хорошо.

— Я тебе папку положу в верхний ящик. По возвращении посмотришь.

— Подойдёт.

— До поезда.

— До поезда.

К полудню я был у Кузьмича. Тамара во дворе с курами; помахала. Я зашёл в избу.

На столе пироги (с яблоком и капустой), чай в самоваре, варенье из чёрной смородины. Тамара по такому случаю поставила на стол свой парадный сервиз: синий с белым, чешский, который у них дома лежал в шкафу с восемьдесят первого, на подарки.

Кузьмич сидел во главе. В пиджаке (не в обычном свитере); на лацкане одна медаль «Ветеран труда». Тамара села напротив.

— Палваслич.

— Кузьмич.

Сели. Тамара разлила чай.

Сидели час. Разговаривали по обычному: о Тамариных племянниках в Воронеже, о Кузьмичовом старшем брате в Орловской области (он у нас по регламенту не дядей Кузьмичу, а двоюродным; всё равно близкий), о Тамариной младшей сестре в Курске. У Кузьмича с Тамарой за тридцать лет в этой избе свои семейные истории; они мне их рассказывали кусочками каждый раз, когда я к ним заходил. Сегодня было то же.

К половине второго я допил третий стакан чая. Тамара унесла самовар на кухню перегреть. Кузьмич остался со мной за столом.

— Палваслич.

— Кузьмич.

— Я тебе одно скажу. Не за победу.

— Слушаю.

— Мы на своём месте.

Я подождал секунду.

— Знаем.

— Я в этом ничего больше не добавлю. Я тебе это сегодня сказал; и сегодня — последнее. Дальше работа.

— Дальше работа.

— Хорошо.

К двум я ушёл от Кузьмича. Тамара меня проводила до калитки. Подала руку через калитку. Поцеловала в висок — это у Тамары был редкий жест, по большим случаям; за восемь лет в их доме у меня его на счёт три-четыре раза.

— Павел Васильевич. Берегите себя.

— Спасибо, Тамара Семёновна.

— Не за что.

Калитка закрылась за мной. Я пошёл по улице обратно к своему дому. По дороге у меня прошла ровная мысль: формула «берегите себя», которую вчера вечером сказал Михаил Сергеевич по телефону, сегодня в полдвенадцатого её же повторила Тамара в виде прощания через калитку. Сухо. Не громко. Тем же тоном. Только в кремлёвской трубке эта формула шла от высоты к низу; в Тамаре через калитку — от соседки к соседу. Обе формы для меня сегодня имели одинаковый вес.

По дороге из Кузьмича домой я остановился у Сухоруковской избы. По форме — не по графику; по существу — потому что не зайти к Сухорукову перед московской неделей я не мог.

Сухоруков жил у нас в селе с конца ноября, после ухода с района; жил в доме, который ему достался от тётки в восьмидесятом, но в котором он редко бывал до пенсии. Любовь Петровна весь декабрь к нему приезжала из района (у них была районная квартира; она её пока держала), но к концу января они оба переехали в село постоянно. Дом стоял на нашей улице, через четыре дома от Кузьмича.

Я подошёл. Постучал.

Любовь Петровна открыла; в платке, в простом пальто (она во дворе со снегом возилась).

— Павел Васильевич.

— Любовь Петровна.

— Пётр?

— К нему.

— Заходите.

Я зашёл. Сухоруков в гостиной, в кресле у окна; в свитере, без пиджака. Сидел с газетой «Курская правда» за вчерашнее, читал. Поднял глаза.

— Дорохов.

— Пётр Андреевич.

— Заходи. Садись.

Сел. Любовь Петровна принесла чай; не задерживалась, вышла обратно во двор.

— Я к Вам на десять минут. Сегодня вечером поезд в Москву.

— На сколько.

— На неделю. По министерствам.

— Хорошо.

— И ещё. Я к Вам по записке. Той, что Вы Валентине через школу.

— Принял?

— Принял.

— Хорошо.

Молчали минуту. Сухоруков отпил чай. Поставил стакан.

— Дорохов.

— Пётр Андреевич.

— Я тебе ничего больше не передам. По форме у меня к тебе вопросов нет. По существу у меня к тебе одно прощание, и его я тебе сегодня в гостиной не скажу. Скажу его через год, на яблоне. В мае, когда она распустится.

— Принят.

— И ещё. По Москве у тебя там будет один разговор, к которому ты не подготовлен. Я по своей линии не знаю, кто его инициирует: Виктор Петрович, или Корытин, или кто-то с обкомовской московской линии. Знаю по сигналам: разговор будет на пятый-шестой день твоей поездки. Тебе там предложат то, на что ты в декабре уже сказал «нет» Стрельникову. Но в Москве предложат с другой формулировкой.

Я подождал секунду.

— Понял.

— Дорохов. Я тебе на это сегодня не советую. Я тебе на это говорю: думай. Семь дней в Москве: у тебя время есть.

— Знаю.

— Я тебе об этом сообщаю заранее, потому что ты в этом разговоре не должен оказаться внезапным. По форме у тебя в Москве будут пять-шесть встреч в министерствах; по существу одна, в которую все остальные сольются. Главный московский разговор.

— Принят, Пётр Андреевич.

— До свидания.

— До свидания.

Я встал. У двери в коридор Любовь Петровна меня встретила; подала пальто.

— Павел Васильевич.

— Любовь Петровна.

— Берегите себя.

— Спасибо.

Я вышел.

По дороге к своему дому в моей памяти прошёл краткий перебор. Стрельниковское декабрьское предложение: должность завотделом сельского хозяйства обкома, на которое я отказался двадцать третьего декабря. Сегодня Сухоруков мне сообщает: в Москве предложат то же самое, но в другом формате. Возможно, Москва, не Курск. Возможно, позиция в Минсельхозе СССР, не РСФСР. Возможно, что-то ещё.

Я этому информационному предупреждению благодарен. До отъезда оставалось три часа; в эти три часа я через эту мысль ещё не раз пройду.

К трём я был дома. Валентина с Кать накрывали к раннему ужину (поезд в восемь; я по дороге не ем). На столе — простой ужин: щи, картошка, котлеты, чай.

Мишка уже уехал в Курск — после обеда. У него понедельник занятие; решил вернуться раньше.

— Пап, возвращайся.

— Вернусь, Кать. Восьмого утром.

— И передавай в Москве привет — Корытину, Виктору Петровичу. Михаилу Сергеевичу не передавай: ему привет не передают.