— Понимаю, Кать. Михаилу Сергеевичу — без слов. От нашей семьи он и так помнит.

Кать ушла к себе.

— Пап. Ещё раз — возвращайся.

— Вернусь, я обещал.

Кать встала, налила мне ещё чая, села обратно.

— Пап. По Серёге.

— Слушаю.

— Он на этой неделе в Курске; в среду собирался зайти в обед к Артуру с Бэлой посмотреть нашу артель по молочной части. Артуру я через Валентину Юрьевну передам, что Серёжа придёт.

— Хорошо.

— И ещё. Я тебе короткое одно. Не для протокола.

— Слушаю.

— Я перед твоим отъездом тебе говорю: спасибо тебе за прошедшие годы в школе у мамы. Я в шестом классе по своей литературе у мамы — пять. Я в десятом классе сейчас по своей физике — четыре. Я тебе это не для того, чтобы ты на мне в Москве отдыхал. Я тебе это для того, чтобы ты в Москве знал: у меня дома по моим оценкам всё в порядке.

Я подождал секунду.

— Спасибо, Кать.

— Не за что.

Кать встала, унесла чашку. Прошла к себе.

Валентина за столом — не сразу заговорила. Подождала минуту. Потом — тихо:

— Паш.

— Да.

— У Кати сегодня — её сегодня.

— Знаю.

— Я тебе одно. Если в Москве по тебе что-то будет на этой неделе — что-то крупное, — я в школе у тебя в курсе через Зинаиду. Бэла со мной официально поддерживает связь каждый день. Каждый день в семь вечера Бэла мне звонит из дома; я ей сводку по селу.

— Принят.

— У тебя в Москве не будет ощущения, что ты здесь оставил людей в неведении.

— Знаю.

Сидели ещё минуту в тишине. Я доел; Валентина убрала со стола.

К четырём я был в правлении. Зинаида у себя; работала допоздна сегодня. Артур уже ушёл; Лёха тоже.

— Зинаида Фёдоровна.

— Да.

— На неделю — Вы здесь хозяйка.

— Принято.

— Если будет звонок из Москвы для меня — я в гостинице «Москва», через справочную дежурную ночью можно дозвониться по номеру моего корпуса.

— Записала.

— До субботы.

— До субботы.

Я зашёл в свой кабинет. Открыл блокнот. На сегодняшней странице записал короткую строку:

31 января, суббота. Обход: поле № 14 с Кузьмичом, коровник Антонины, мастерская Лёхи, школа Валентины, дом Кузьмича с Тамарой. К восьми — поезд в Курск.

Закрыл.

Посидел минуту в тишине. На столе у меня в верхнем ящике лежали три папки — депутатская (мандат), артельная (документация «Рассвет-Плюс»), хозяйственная (январский отчёт по колхозу). Они и были тем, с чем я завтра встаю депутатом в Москве; и тем, с чем я по возвращении встаю председателем в «Рассвете».

К четырём тридцать ко мне в кабинет позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Дымов. По моему графику завтра-послезавтра — в Курске. С понедельника в обкоме обычная работа после пленума. Будут у Вас в Москве срочные сводки по обкомовским вопросам — звоните на мой служебный в любое рабочее время.

— Буду помнить, Алексей Петрович.

— И ещё. По Москве по неформальной линии — одно. Слушайте внимательно.

— Слушаю.

— На пятый-шестой день поездки у Вас будет разговор не из общего расписания. Корытин его не инициирует, Виктор Петрович — косвенно. Инициирует один товарищ из ЦК, из отдела организационно-партийной работы. Фамилию не назову. Тема: Ваше возможное перемещение в Москву.

— Я об этом утром слышал от Сухорукова.

— Тогда Сухоруков знает больше меня. По существу мне добавить нечего. Я сообщаю для гарантии: на этой неделе в Москве Вы не должны оказаться один.

— Не окажусь. С такими предупреждениями — точно не один.

Связи больше не было. Положил трубку. Сел глубже в кресло.

Два независимых сигнала о московском главном разговоре: Сухоруков утром, Дымов сейчас. Оба по неформальной линии; оба надёжны. До отъезда — два с половиной часа. По этим двум сигналам у меня перед глазами сегодня сложится ответ.

К четырём сорок пять позвонил Мишка из Курска.

— Бать, это я. Из общежития. У тебя в Москве на неделе с понедельника по пятницу по министерствам, а в субботу будет ночь свободная?

— В субботу ночую в гостинице — восьмого утром выезжаю.

— Тогда я к тебе в субботу подъеду. У нас в политехническом до субботы занятия, к двенадцати ночи я могу быть в Москве по поездам.

— Договорились. К двенадцати я тебя жду в «Москве». И ещё, Миш: у тебя на той неделе контрольная по высшей математике?

— Среда. И я к ней готов, не переживай.

— Тогда увидимся в субботу ночью. Сейчас спать тебе пора, не засиживайся над учебниками.

В трубке щёлкнуло.

Положил трубку, не сразу убрал руку. Мишка в Москву ко мне на ночь субботы: это для него хороший повод вернуть в его жизнь за столом момент с отцом. Я этому был доволен; не вслух, в себе.

К пяти Толик подал УАЗик. Сложили чемодан; небольшой, на семь дней. Я сел. Толик завёл.

В сторону Курска машина пошла ровно. Я в дороге не разговаривал; смотрел в окно. По обочине шёл январский сдержанный снег. По полям — следы зайцев, выдр, лис; обычный январский пейзаж.

В Курске мы были к семи десяти. Поезд из восьми; на вокзале я успевал.

Толик довёз меня до парадного входа. Сложил чемодан в купе со мной, помог; провёл до места.

— Павел Васильевич. До субботы.

— До субботы, Толик.

— Возвращайся.

— Вернусь.

К семи сорока пассажиры в купе собрались — со мной ехали трое: пожилая женщина из Орла с дочерью, и молодой инженер с какого-то завода. Я поздоровался. Сели по местам.

К восьми поезд тронулся. Из Курска в Москву — двенадцать часов ходу; к восьми утра следующего дня я в Москве.

В окне за стеклом вагона — последний раз я видел Курский вокзал. Перрон, фонари, два железнодорожника с рацией, дальний свет. Поезд набрал скорость; вышел из города; ушёл в поля.

Я переоделся в купе в простой свитер и брюки от поездного костюма; пиджак повесил на крючок у двери. Чемодан подвинул под полку.

В коридоре проводница принесла мне горячий чай в подстаканнике. Подстаканник у поездов обычный, мельхиоровый, без гравировки. На нём сегодня лежал выдержанный январский поездной чай, не очень крепкий.

— Спасибо.

— Не за что.

Она ушла. Я остался один в купе (соседи ушли в коридор курить и есть свои варёные яйца с хлебом; не моё дело).

Я отпил чай. Поставил подстаканник на маленький откидной столик у окна. В окне за стеклом проносились январские поля; уже за городом, в темноте. Снег под лунным светом серебрился; на дальнем горизонте я различал силуэты деревень и одиноких пятиэтажек у крупных совхозов. Поезд шёл без отклонения, без рывков; вагон скрипел по швам, как все советские поезда.

Я лёг на полку. У окна; на боку, лицом в стекло.

В стекле — мой отъезд из «Рассвета». В голове — итог тома. Депутатский мандат во внутреннем кармане пиджака, который висел на крюке у двери купе. Сухоруковская записка в боковом. Нинин документ в верхнем кармане. Кузьмич и Тамара со своим «берегите себя» через калитку.

Я закрыл глаза.

Поезд шёл ровно. Уснул не сразу; примерно к девяти.

Завтра в восемь — Москва.

В голове перед сном прошла последняя картина дня. Берёза на дальней меже поля № 14, к которой я с Кузьмичом подошёл утром. Снег вокруг, голые ветви на сером небе, Кузьмич без кепки рядом, его «с победой» в утреннем воздухе. Эта картина в этот вечер у меня в купе осталась как итог всего тома. Не людных митингов, не звонков Михаила Сергеевича; не голосования с восьмьюдесятью четырьмя процентами. Берёза, Кузьмич, «Дальше посевная».

Это для меня и стал мой главный январь.

Сегодняшний обход у меня лёг в память отдельной последовательностью. Берёза. Коровник Антонины. Мастерская Лёхи. Учительская Валентины. Сухоруков у окна с «Курской правдой». Кузьмич с Тамарой за самоваром. Артур с январской папкой. Зинаида за коммутатором. Мишка по телефону из Курска. Кать с её «у меня дома по моим оценкам всё в порядке». Толик у поезда. Каждое из этих мест и каждое из этих лиц сегодня вечером в моём купе у меня в голове стояло одной картинкой. Все вместе они складывались в полный портрет моего сегодняшнего «Рассвета».