— Павел Васильевич, на тридцать первое. Поезд из Курска в Москву в двадцать один сорок. Я завезу Вас к восьми на вокзал.

— Договорились, Толик. Восемь — нормально, с запасом.

— Билет у Вас или у меня?

— У меня. В верхнем ящике стола.

— Тогда до тридцать первого, как условились.

К двум зашла Нина Степановна. По форме — по графику парткомовской работы; у неё с сегодня шёл ежегодный отчёт районному комитету за восемьдесят шестой год.

— Павел Васильевич.

— Нина Степановна.

— Я к Вам с одним документом. Не партийным. Личным.

— Слушаю.

Она положила передо мной лист. Не печатный; от руки, её почерком, синей авторучкой.

«Председателю колхоза 'Рассвет» Дорохову Павлу Васильевичу. От парторга Козловой Нины Степановны.

По итогам депутатских выборов 25.01.1987 и завершения январского пленума ЦК КПСС 28.01.1987 я считаю своей служебной обязанностью оформить следующее.

За восемь лет (1979–1987) совместной работы в колхозе «Рассвет» между нами не было ни одного формального инцидента партийной дисциплины. По обоим направлениям нашей работы (моё — партийное, Ваше — председательское) Вы во всех случаях соблюдали уважение к моей роли парторга. Я Вам выражаю личную благодарность за это.

Дальнейшая моя работа в «Рассвете» продолжается без изменений до момента Вашего возможного перевода на областной или московский уровень. По соответствующему случаю прошу заранее известить меня за один-два месяца, чтобы я могла подготовить преемника-парторга по предусмотренной процедуре.

С уважением, Н. С. Козлова. 29.01.1987.'

Я перечитал. Поднял глаза.

— Нина Степановна.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что. Это — служебный документ; не личный по сути. По форме — личный. Я Вам его подаю в одном экземпляре; копия у меня дома.

— Принят.

— Хранить будете?

— Да.

— Хорошо.

Она вышла.

Я положил лист в верхний ящик стола, в свою папку, рядом с регистрационным удостоверением «Рассвет-Плюс» и сухоруковской декабрьской просьбой про яблоню. В этой папке у меня сегодня лежали три документа, каждый из которых был — личный поверх служебного.

К трём я был на улице. Прошёлся по двору правления; снег сдержанный, ветра нет. По двору к мастерской шёл Лёха; коротко махнул рукой. По двору к ферме шёл Семёныч; тоже махнул. У дома Кузьмичёва в окне горел свет; видимо, Тамара дома, Кузьмич у себя.

У ворот Кузьмичёва двора я остановился. Снег у ворот расчищен: Кузьмич с утра прошёл; ветер на ночь намёл немного, но порог чист. Я постучал.

— Палваслич!

Кузьмич встретил меня на крыльце. В простом ватнике, кепка на голове.

— Кузьмич.

— Заходи.

Прошли в избу. На кухне Тамара у самовара; самовар у Кузьмичёвых был старый, ещё пятидесятых годов, со следами одного капитального ремонта в шестьдесят восьмом. К нему у Тамары была привязанность отдельная; она его не меняла.

— Чай?

— Чай.

Сели. Тамара налила; не торопилась с уходом.

— Палваслич. — Кузьмич у меня по этим коротким визитам обращался один раз; дальше говорил по делу.

— Кузьмич.

— Я сегодня в обед сходил у Зинаиды телеграмму Гаврилова посмотреть. Зинаида показала.

— Хорошо.

— Бумага по Семихину закрыта.

— Закрыта.

— Это для нас в селе важно.

— Знаю.

Кузьмич отпил чай. Поставил стакан. Посмотрел на Тамару; Тамара поняла без слов, ушла на двор.

— Палваслич. У меня к тебе одно. По февралю.

— Слушаю.

— Тридцать первого ты в Москву.

— В Москву.

— На неделю.

— На неделю.

— По селу за тебя я ручаюсь. Если что — звони не Артуру, не Зинаиде; звони мне. На Тамариной линии я в обед всегда. Тамара со мной.

— Принят.

— И ещё. По яблоне Сухорукова. Я её сегодня утром сам сходил посмотрел. Снег под ней лежит выдержанный. К весне дойдёт. В марте я с тобой к Сухорукову поеду — посмотрим.

— Поедем.

— Хорошо.

— Кузьмич.

— Да.

— Я тебе сегодня тоже одну хочу.

— Слушаю.

— Спасибо тебе за весь мой председательский срок. В том числе и за вчерашнюю в клубе фразу о «гласности».

Кузьмич поднял глаза.

— Не за что, Палваслич. Я в этой работе с тобой; ты в этой работе со мной. Это и есть форма.

— Знаю.

Я допил чай. Поставил стакан. Кузьмич не вставал; продолжал сидеть. Я ему подал руку через стол, не вставая со стула — у Кузьмича по серьёзным моментам у меня было право пожать руку без вставания.

— До завтра.

— До завтра.

Я вышел из избы. Тамара во дворе с курами; помахала мне. Я ответил.

К четырём я был дома. Валентина у плиты.

— Паш. Артур заходил?

— Заходил. Кладёт у нас тысячу до конца года. И сказал на прощанье: «Что бы ни было, я с тобой».

— Этой фразой от Артура за двенадцать лет он не разбрасывался. Дорогого стоит.

— И ещё одно. Нина Степановна написала мне служебное благодарственное письмо. От руки, не печатное.

— Это у Нины раз в восемь лет.

— Так и есть. Раз в восемь.

Валентина больше не комментировала, продолжила готовить.

К пяти Катя вернулась из школы.

— Пап. У меня сегодня по литературе пять.

— С первого захода?

— С первого. Я ту строфу из «Слова» выучила, Сомова сегодня на третьем уроке проверила. И сказала: «Хорошо, Катя. Передай папе поклон».

— Уже передала через маму, я знаю. Спасибо, Кать.

— Уже передала. Опередила тебя.

Кать ушла к себе.

К шести я был в кабинете. Открыл блокнот; не для записи. Просто открыл; посмотрел на сегодняшнюю страницу.

Сегодняшние записи короткие: артуровская формула; гавриловская закрывающая телеграмма. По существу: рабочий итог дня. Никакого пика. Я этот итог и хотел.

К шести Мишка сидел в гостиной; смотрел повтор пленума по второй программе. У него в комнате всю неделю с пленумом был запас слушания; он отрабатывал то, что не успел в живом эфире.

— Бать.

— Мишка.

— Михалёв через Зинаиду согласовал. К десятому февраля в политехническом — академический совет в твоей программе по экспериментальным зонам. Тридцать минут. Тополев в председательствующих.

— Принят.

— Я там буду в зале.

— Хорошо.

— И ещё. Бать, я твоё письмо в «Заре» вчера ещё раз перечитал. С тех ребят сегодня в столовой, которые в обед обсуждали — они мне сказали, что таких писем у нас в области от кандидатов в депутаты обычно нет. Партийная риторика, цифры в общем смысле, обещания. Твоё — другое.

— Знаю.

— Они меня сегодня спросили, можно ли в Курске у вас собрать студентов на разговор. Не в этот семестр; в апреле-мае. У них на кафедре экономики такая идея: встреча с депутатом по конкретному региональному кейсу.

— Если в апреле-мае — согласую.

— Хорошо.

К семи мы сели за стол. Ужин обычный. На столе щи, картошка, котлеты, чай.

К восьми сорок Валентина зашла ко мне в кабинет с двумя стаканами чая на подносе. Поставила. Села напротив.

— Паш. Тридцать первого тоже час перед поездом отдохнёшь? Перед дорогой положено.

— Отдохну, обещаю.

— Я тебе вещи на семь дней собрала. Папка с документами у тебя; костюм один, рубашек четыре на каждый день и две запасных, галстук один, бритвенный набор. И книгу положила — «Войну и мир», второй том. Если в Москве по вечерам найдёшь двадцать-тридцать минут, главу прочтёшь.

— За книгу — особое спасибо. Толстой в гостинице на Манежной — это в моём расчёте на сон.

— Валя. Если Сухоруков по моей московской неделе позвонит тебе через школу — передай через Зинаиду в правление. Я перезвоню из гостиницы.

— Передам без вопросов. И ещё по Кате: если Серёжа на той неделе приедет в «Рассвет», он останется в общей комнате — у Кати ему хода нет до твоего возвращения. Это и так у нас правило.

— Знаю, что правило. И знаю, что ты его держишь.

Она допила чай. Унесла стаканы. У двери обернулась.

— Паш. Я с тобой.