И вот тут я задержался. Потому что пять лет — это не просто цифра. Пять лет — это больше, чем мой контракт на прежней работе в Москве в двадцать четвёртом году (три года, я его тогда ещё не дотянул). Пять лет — это больше, чем мои школьные воспоминания обо всей юности, если их собрать в одну стопку. Пять лет здесь, в курской деревне, в чужом теле, в чужом времени, — оказались плотнее, чем вся моя прошлая жизнь.

Я сидел с блокнотом, и думал: что со мной за эти пять лет стало?

С Дороховым-прежним я не знаком. Тот Дорохов — умер в марте семьдесят восьмого, от инсульта, в больнице в Курске. Я в его тело пришёл — и продолжил. Но не «стал им». Я был собой — менеджером из двадцать четвёртого года, который в своих тридцати восьми оказался в чужих сорока. Двадцать шесть лет разрыва между моей настоящей биографической идентичностью (родился в восемьдесят шестом, работал в Москве в двадцатых) и новой ролью (родился в тридцать восьмом, председатель курского колхоза в восьмидесятых).

За пять лет я сросся с ролью. Не до конца. До конца я, подозреваю, никогда не срастусь — потому что всегда буду помнить, что я — не отсюда. Но внешне — сросся. Валентина для меня уже жена, не «жена прежнего Дорохова». Мишка — сын. Катя — дочь. Деревня — дом. Председательство — не «должность», а — работа, которую я делаю, потому что умею и потому что не могу иначе.

Кто-то наверху (в философском смысле, а не политическом), посмотрев на этот результат, сказал бы: попаданец прижился. Интегрировался. Срезал свои двадцатые и восьмидесятые, склеил в одну жизнь, продолжает жить.

И знает то, что никто не знает.

Нина пришла в пять. Я был ещё в красном уголке — перебрался туда с блокнотом, потому что там тепло, и в кабинете сквозило от окна. Она постучала, вошла, в руках — поднос с чаем. Два стакана, сахарница, ложки.

— Можно к вам, Павел Васильевич?

— Садитесь, Нина Степановна.

Она села напротив. Разлила чай. В свой — три ложки сахара (я заметил: после декабрьского сожжения блокнота Нина как-то приняла маленький бунт против обычной советской экономности и стала класть себе три ложки сахара, хотя раньше ограничивалась двумя). Мне — одну.

Мы пили молча. Я смотрел на чай, она на меня. В красном уголке под портретом Ленина и бюстом того же Ленина мы сидели и молчали. За окном темнело — февральский вечер, снег шёл редкими крупными хлопьями, видно через окно, на фоне жёлтого пятна от уличного фонаря.

— Пятый год, Павел Васильевич, — сказала Нина.

— Пятый, Нина Степановна.

— Знаете, что я думаю сегодня?

— Что?

Нина помолчала. Поставила стакан. Сложила руки на столе, как школьница на уроке. Я заметил, что руки у неё постарели за эти пять лет — не сильно, но заметно: на тыльной стороне появились жилки и коричневые старческие пятна, которых я раньше не видел. Ей шестьдесят. Возраст, когда тело напоминает о себе каждый месяц.

— Я думаю: я прожила шестьдесят лет жизни. Тридцать пять из них — в партии. Я верила, что партия — это главное. Что то, что я делаю для партии, переживёт меня. Что дело, которому я служу, — вечное. А сегодня мы хоронили второго генсека за пятнадцать месяцев. И я поняла, что никакое дело — не вечное. Всё, что переживает человека, — это не идея. Это другие люди, которые подхватят. И передадут дальше. И тогда оно живёт. А если некому подхватить — умирает.

Она посмотрела на меня.

— И я думаю: а есть ли кому подхватить? В деревне нашей — да. Здесь всё на месте. Вы, я, Кузьмич, Антонина, Зинаида Фёдоровна, Андрей. Все на месте. А в стране — не знаю. Я не знаю, Павел Васильевич, кто в Москве сейчас подхватит. И чем дольше я смотрю на экран телевизора в эти дни, тем меньше верю.

— Нина Степановна, — я сказал. — Не смотрите на телевизор. Смотрите на деревню.

Она улыбнулась. Первая улыбка за день, короткая.

— Смотрю, Павел Васильевич. Смотрю.

Помолчала. Отпила чай. Поставила стакан. Я видел — формулирует что-то ещё. За пять лет я научился читать эти паузы Нины: пауза не пустая, пауза — это подготовка к важному слову.

— Я вам хочу сказать одну вещь, — начала она, и в её голосе появилась новая интонация, которой я раньше не слышал. Не деловая, не партийная, не сторожевая. Человеческая, простая, негромкая. — Что бы вы ни были. Откуда бы вы ни пришли. Как бы это ни случилось. Вы нам нужны. «Рассвету» нужны. Мне нужны. И я не буду больше спрашивать «как» и «почему». Я перестала задавать эти вопросы в декабре. Я задаю теперь другой вопрос: «что дальше?» И этот вопрос, Павел Васильевич, — тот, на который я хочу услышать ответ. Ваш ответ.

Я молчал. Держал стакан обеими руками, смотрел в чай. Нина предлагала больше, чем просто доверие. Она предлагала партнёрство: не мне выбирать, что ей сообщать, а ей — участвовать в решениях. Не как парторг, не как «инструмент контроля», а — как соучастник планирования. На моей стороне. Рядом.

Я думал, как ответить. За пять лет я привык к тому, что большинство моих разговоров — с элементом скрытого. С Валентиной — частично. С Артуром — по делу. С Корытиным — расчётливо. Со Стрельниковым — осторожно. С Кузьмичом — по-деревенски, крупными мазками, без деталей. И только с Ниной сейчас можно было говорить прямо. Потому что она уже знала — без того, чтобы я ей рассказал. Она знала главное: что я знаю то, что не должен знать. И принимала это.

— Нина Степановна, — сказал я наконец. — Дальше — сложный год. Черненко — не долго. Год — полтора, не больше. Это будет период паузы. Реформы не будут развиваться, но и не сгорят. А потом, весной восемьдесят пятого, — новый человек. Другой. Моложе. Он попробует провести реформы всерьёз. Они не удадутся так, как задумано. Страна будет трясти. Сильно. И в этой тряске нам нужно будет — устоять. Не разбогатеть, не прорваться, а устоять. Удержать деревню. Сохранить систему, которую мы построили. Не потерять людей.

— Вы уверены, что будет трясти?

— Уверен, Нина Степановна.

— Сильно?

— Сильнее, чем всё, что вы видели в вашей жизни. Сильнее войны, наверное. Хотя по-другому, не бомбами, а — разрухой изнутри.

Нина помолчала. Долго, минуту. Глаза её за очками были серьёзные, думающие. Она не спросила «откуда знаете». Она приняла это как данность, и задала следующий практический вопрос:

— И что нам тогда делать?

— То же, что и сейчас. Работать. Считать. Учить. Люди, которые прошли через «колхозный университет», в тряске не пропадут. Они будут знать, как думать. Это — больше, чем диплом. Это — навык. Деревни, где люди умеют думать, выживают. Где не умеют — рассыпаются. Наша задача — чтобы Рассветово было в первой категории.

— А сеть?

— Сеть — наше страхование. Четыре колхоза сейчас, к восемьдесят пятому будет пять-шесть. К восемьдесят восьмому — десять-двенадцать. К девяносто первому… — я замолчал. К девяносто первому. Что станет с этими колхозами, я не знал точно. Надеялся. Но гарантий — нет. — К девяносто первому — посмотрим. Если удержимся, удержат и они. Мы связаны.

— А Москва? Корытин? Стрельников?

— Стрельникова — потеряем. Он ослабеет в течение ближайших лет. Не сразу — постепенно. Корытина — тоже. При Черненко затихнет, при новом, может быть, вернётся, но — неизвестно. На Москву рассчитывать нельзя. Москва — ненадёжный союзник. Нам нужны свои, проверенные. Область — рано или поздно сменится. Район — Сухоруков — пока держится, но тоже не вечен. Единственное, что у нас надёжно — деревня. И люди, которые в ней работают. Вот и всё.

— Хорошо, — она кивнула. — Я с вами.

Одно предложение. Я знаю, как люди обычно заявляют о своей лояльности: с пафосом, с клятвами, с ритуалами. Нина сказала просто: «я с вами». Но от этих трёх слов в её исполнении — вся ткань наших отношений перетащилась на другую сторону. Из «парторга рядом с председателем» в «партнёра».

— Спасибо, Нина Степановна.

— Это я — вам спасибо, Павел Васильевич. Не за сегодняшнее. За всё. За пять лет. Я вот сейчас сижу и думаю: если бы пять лет назад, в марте семьдесят восьмого, из больницы вышел тот, прежний Дорохов — мы бы сейчас сидели здесь, в красном уголке, после похорон генсека, и я бы думала — как всю жизнь думала, — «надо писать отчёт в райком». А сейчас я сижу с вами, и думаю — «надо думать, что делать дальше». Это не то же самое. Это совсем другая я.