Комиссия. Слово, которое в советской иерархии стояло выше «проверки» и ниже «следствия». Проверка — один человек (Чернов). Комиссия — трое-пятеро. Следствие — прокуратура. Комиссия — серьёзно. Но — ещё не смертельно.

— Когда? — спросил я.

— Через две недели. Конец ноября. Формулировка: «Плановая проверка деятельности передовых хозяйств области в рамках подготовки к XXVI съезду КПСС.» — Сухоруков произнёс это как зачитывал приговор: монотонно, по слогам. — Формально — проверяют всех передовиков. Фактически — тебя.

— Фетисов?

Сухоруков посмотрел на меня. Помолчал — секунду. Кивнул.

— Фетисов. Возглавляет комиссию лично. Что, по правилам, — необязательно: замзав мог послать инструктора. Но — едет сам. Это — не плановая проверка, Павел Васильевич. Это — охота. И ты — дичь.

Охота. Точное слово. Не проверка — охота. Когда охотник идёт не за добычей вообще, а за конкретным зверем. Фетисов — знал, куда ехал. Знал — что искать. Знал — чего хочет.

— Состав комиссии? — спросил я.

— Три от обкома: Фетисов, инструктор Маликов, экономист Рыбина. Два от района — я назначу. Но — обкомовские решают. Мои — для формы.

— Что ищут?

— Всё. Бухгалтерию, подряд, подсобные, стройку. И — «нецелевое использование средств», «нарушение порядка материально-технического снабжения», «создание условий для частнопредпринимательской деятельности». Формулировки — готовы заранее. Осталось — найти факты.

— А если не найдут?

Сухоруков снял очки со стола. Надел. Посмотрел на меня поверх — привычным жестом, который за два года стал почти родным.

— Если не найдут — напишут «замечания». Не «нарушения» — «замечания». «Рекомендации по устранению». Бумагу — положат в дело. И — при первом же поводе — достанут. Фетисов играет вдолгую, Павел Васильевич. Ему не нужно тебя убить сейчас. Ему нужно — обложить. Чтобы ты знал: шаг вправо, шаг влево — и бумага — на столе. У первого секретаря обкома.

Вдолгую. Стратегия, которую я хорошо знал — из «ЮгАгро», из корпоративных войн. Конкурент не бьёт сразу — собирает досье. Каждое мелкое нарушение — в папку. Каждая сомнительная транзакция — в папку. И когда папка достаточно толстая — бьёт. Не по факту — по совокупности. «Систематические нарушения». «Тенденция». «Утрата доверия».

— Понял, Пётр Андреевич. Спасибо, что предупредили.

— Я тебя не предупреждал, — сказал Сухоруков. Стандартная формула. — Ты — ничего не знаешь. Комиссия — плановая. Ты — готовишься, как к любой проверке.

— Конечно.

Я встал. Пожали руки. У двери — остановился.

— Пётр Андреевич. Один вопрос. Вы — в комиссию кого назначите от района?

Сухоруков помолчал.

— Завотделом сельского хозяйства Петрова. И — главного бухгалтера райисполкома Симонову. Оба — мои. Оба — объективные. Но — повторяю: решают обкомовские. Мои — статисты.

— Статисты — тоже голосуют.

— Голосуют. Два из пяти.

— Два из пяти — это два из пяти. Не ноль.

Сухоруков посмотрел на меня. Чуть улыбнулся — одним уголком, как Зуев.

— Ты — упрямый, Дорохов. Иногда это — достоинство. Иногда — проблема. Смотри, чтобы сейчас было — достоинство.

Я вышел. В приёмной — стандартная секретарша, стандартный графин. Всё — стандартное, привычное, советское. За окном — ноябрь, серость. Мир, в котором комиссии из обкома — нормальная часть жизни, как дождь и грязь.

Но — я не собирался мокнуть.

Артуру я позвонил вечером. Из правления. Дверь — закрыта. Люся — отпущена домой. Один.

— Артур. Нужна помощь.

— Слушаю, дорогой мой.

— Фетисов Виктор Николаевич. Замзав сельхозотделом обкома КПСС, Курская область. Мне нужна информация.

Пауза. Короткая — две секунды. Но — ощутимая. Артур — обрабатывал. Не вопрос — контекст. Потому что «нужна информация» — это не «достань цемент». Это — другой уровень. Другая игра.

— Дорохов, — сказал Артур. Голос — без улыбки, без обаяния. Деловой. — Ты хочешь играть в грязные игры?

— Нет. Я хочу защититься.

— Защититься, — повторил он. Взвешивая.

— Артур. Через две недели — комиссия из обкома. Фетисов — лично. Едет — не проверять, а — топить. Я — знаю. Если он найдёт — бумага ляжет в дело. И при первом поводе — ударит. Мне нужно знать: чем он уязвим. Не для атаки — для защиты. Чтобы он понял: если тронет — будет больно. Обоим.

Тишина. Артур думал. Я слышал — или воображал — как щёлкают шестерёнки в его голове: расчёт, риск, выгода, последствия.

— Дорохов, — сказал он наконец. — Я не люблю грязные игры. Я — решальщик, не интриган. Но — ты прав: защита — не нападение. И если Фетисов — охотится… — пауза. — Хорошо. Дай мне неделю. У меня есть люди в Курске. Не в обкоме — рядом. Которые — знают. Которые — слышали. Которые — видели. Неделя.

— Спасибо, Артур.

— Не благодари. Это — не подарок. Это — инвестиция. Потому что если тебя задавят — мне тоже плохо. Олимпийские поставки, коровник, материалы — всё — через тебя. Ты — мой партнёр. А партнёров — я защищаю.

— Не только партнёр, — сказал я.

— Знаю, — сказал Артур. Мягче. — Знаю, Дорохов. Друг. Но друзей — тоже защищают. Даже — грязной информацией. Неделя.

Положил трубку.

Неделя. Семь дней. Потом — информация. Потом — козырь. Или — пустая карта.

Я сидел в кабинете и думал. О границах. О той линии, за которой «защита» превращается в «нападение», а «информация» — в «компромат». В «ЮгАгро» эта линия была — размытой: корпоративные войны, конкурентная разведка, «знать слабости оппонента». Нормальная практика. Здесь — другое. Здесь «информация о чиновнике» — это не конкурентная разведка. Это — опасность. Для обоих: и для того, кто собирает, и для того, на кого собирают.

Но — альтернатива? Ждать, пока Фетисов обложит? Ждать, пока бумага ляжет в дело? Ждать, пока «замечания» превратятся в «нарушения», а «нарушения» — в «утрату доверия»?

Нет. Не ждать. Знать. И — дать знать, что знаешь. Не кричать, не угрожать, не размахивать папкой. Просто — дать понять. Одним взглядом, одной фразой, одним намёком. «Я знаю. И если вы меня тронете — я знаю.»

Взаимное сдерживание. Ядерный паритет в масштабе одного района Курской области. Фетисов — знает, что может ударить. Я — знаю, что могу ответить. И — оба — молчим. Потому что удар — больно обоим.

Гадкая стратегия? Да. Грязная? Да. Необходимая? К сожалению — да. Потому что в мире, где Фетисов — охотится, а Хрящев — нашёптывает, а обком — организует «плановые проверки» с заранее готовыми формулировками, — в этом мире чистые руки — привилегия тех, на кого не охотятся.

А на меня — охотились.

Артур перезвонил через шесть дней. Не через неделю — через шесть. Быстрее, чем обещал. Значит — нашёл легко. Значит — не секрет. Значит — многие знают.

— Дорохов. Записывай.

Я записывал. В блокнот — не в рабочий, а в отдельный, маленький, который потом — уберу. Не в сейф — в карман. Потому что сейфы — вскрывают. А карман — свой.

Фетисов Виктор Николаевич. Замзав сельхозотделом обкома. Пятьдесят лет. Женат, двое детей (взрослые, в Москве). Зарплата — четыреста двадцать рублей в месяц.

Дача — на берегу реки Сейм, двенадцать километров от Курска. Двухэтажная. Кирпичная. С баней, гаражом и теплицей. Построена в семьдесят шестом — за шесть месяцев. На зарплату чиновника? Двухэтажный кирпичный дом — минимум пятнадцать тысяч рублей. Годовая зарплата Фетисова — пять тысяч. Три года не есть, не пить — и то не хватит.

— Артур, откуда деньги?

— «Подарки от хозяйств». Стройматериалы — от Хрящева (кирпич, цемент — с «Зари коммунизма»). Рабочая сила — «помощь от колхозов района». Документально — ничего. Наличные — конверты, праздники, «благодарность». Все знают. Никто — не говорит.

Машина — «Волга» ГАЗ-24. Служебная? Нет — личная. На Фетисова оформлена. Куплена в семьдесят восьмом по «специальному распределению» — списку, в который простой смертный не попадает. Цена — девять тысяч шестьсот рублей. Опять — на зарплату?

— Рыбалка, — добавил Артур. — Фетисов — рыбак. Каждые выходные — на Сейм. С друзьями. Друзья — председатели колхозов. Которые привозят — не только удочки. Привозят — мясо, масло, сметану, мёд. «Угощение». Систематическое.