— Постановление ЦК, — Чернов прочитал. Повторил: — Параграф третий. — Посмотрел на меня. — Подготовились.

— Подготовились, — подтвердил я. Без улыбки — не время для иронии. Но — с чувством глубокого удовлетворения. Потому что — параграф третий. Потому что — предвидел. Потому что — Нина в феврале спросила «а это не частное предпринимательство?», и я достал постановление. И — потому что Нина же предупредила о Петренко, и Петренко — больше не скупал чужое. Система самоконтроля — сработала.

Стройка.

Чернов — на площадке коровника. Ион и бригада — работали, не обращая внимания: молдаванам проверяющие были привычны, как дождь. Стены — уже по пояс, кирпич — ровный, белый, аккуратный. Чернов — обошёл. Посмотрел на кирпич. Посмотрел на документы (Перепёлкинский штамп, шефский договор с в/ч, акт закупки).

И — нашёл.

— Дорохов, — сказал Чернов. Другим тоном — не враждебным, но другим. — Цемент. По документам — двенадцать тонн, поставка районного строительного фонда. На площадке — по моей оценке — тонн двадцать. Восемь тонн — откуда?

Вот оно. Артуров цемент. «Невостребованные остатки строительной базы», Тульская область. Документы — были, но — не в колхозной бухгалтерии. В Артуровом портфеле, в Москве, в системе Моссовета. А здесь, на площадке, — восемь тонн цемента без сопроводительных документов. Потому что — я не успел оформить. Потому что — стройка гнала, Ион ждал, время — деньги (точнее — время — центнеры, но суть та же). Потому что — понадеялся: «оформлю потом». А «потом» — приехал Чернов.

Ошибка. Моя ошибка. В «ЮгАгро» за такое получил бы выговор от финдиректора. Здесь — мог получить статью.

— Капитан, — сказал я. — Цемент — от московского поставщика. Документы — есть, но не оформлены по колхозной линии. Мой недосмотр. Оформлю.

Чернов записал. В папку. Аккуратно, мелким почерком — как Зинаида Фёдоровна. Педант. Каждую цифру — на место. Каждое несоответствие — в протокол.

Я смотрел, как он пишет, и думал: вот он — момент, который решит многое. Чернов мог написать: «Обнаружен неучтённый цемент в количестве 8 тонн, источник происхождения не подтверждён документально». Это — основание для дела. Не уголовного — административного, но достаточного, чтобы Хрящев и Фетисов получили инструмент. «Видите? Нарушения! Мы же говорили!»

Или — мог написать иначе. Мог — не заметить. Мог — принять объяснение. Мог — дать время на оформление.

Что выберет — зависело не от меня. От него. От капитана Чернова, тридцать пять лет, ОБХСС, педантичный, с папкой. Человек-функция? Или — человек?

Обед.

Я пригласил Чернова — не в столовую, а к Кузьмичам. Рискованно — могло выглядеть как попытка подкупа. Но — рассчитанный риск. Потому что столовая — казёнщина, тушёнка с макаронами, «всё по протоколу». А у Кузьмичей — борщ Тамары, пироги с капустой, домашняя сметана. И — атмосфера. Та атмосфера деревенского дома, в которой даже инспектор ОБХСС — не инспектор, а гость.

Тамара — расстаралась. Борщ — густой, красный, с мозговой косточкой и чесноком. Пироги — горячие, хрустящие, с капустой и с яйцом. Сметана — в глиняной миске, такая, что ложка стоит. Огурцы — солёные, прошлогодние, хрусткие. И — чай. Крепкий, с мёдом.

Кузьмич — за столом. В чистой рубашке (Тамара проследила). Усы — подстрижены. Рука — пожал Чернову крепко, по-мужски. «Садись, капитан. Ешь. У нас — не обидят.»

Чернов — сел. Ел — молча, аккуратно. Но — ел. Борщ — две тарелки. Пироги — четыре штуки. Человек — не робот: после трёх дней столовской еды (он жил в районной гостинице) Тамарины пироги были — как чудо.

После обеда — сидели на крыльце. Кузьмич ушёл — деликатно, «по делам» (я попросил заранее). Тамара — убирала со стола, но не мешала. Мы — вдвоём.

— Капитан, — начал я. Тон — не просительный, не деловой. Обычный. Разговорный. Как с человеком, а не с инспектором. — Вы три дня в колхозе. Видели бухгалтерию — чисто. Склад — чисто. Подсобные — по постановлению ЦК. Стройка — идёт. Что вы видели?

Чернов молчал. Смотрел на деревню — крыши, дымы, заборы, куры, собака, дети на качелях у клуба. Обычная деревня. Не показательная, не потёмкинская — обычная. С грязью на дороге и геранью на окнах.

— Я видел, — сказал он наконец, — колхоз, который работает. Документация — лучшая, какую я видел за пять лет проверок. Складской учёт — без замечаний. Люди — не пьяные, не злые, не запуганные. Это — редкость, Дорохов. Большая редкость.

Пауза. Я ждал. Он — думал.

— Но — цемент. Восемь тонн без документов — это нарушение. Формальное, но — нарушение. Я не могу его не заметить.

— Я не прошу не замечать, — сказал я. — Я прошу — понять. Капитан, этот цемент — для коровника. Двести голов. Четыре секции. Молокопровод. Вентиляция. Коровник, в котором коровы будут давать на тридцать процентов больше молока. Молока, которое пойдёт в том числе на олимпийское снабжение — вот договор, — я достал из кармана копию. — Цемент — от московского поставщика, документы — есть, просто не оформлены по нашей линии. Мой косяк. Оформлю. Но — коровник стоит. Строится. Для двухсот коров, которые кормят деревню.

Я замолчал. Не давил. Давить — нельзя: инспектор ОБХСС, на которого давят, — озлобляется и пишет максимально жёстко. Инспектор, с которым разговаривают, — думает.

Чернов думал. Долго — минуту, две. Смотрел на стройку — отсюда, с крыльца Кузьмичей, был виден угол коровника: белые стены, поднявшиеся уже выше пояса, и фигурка Иона на лесах.

— Дорохов, — сказал Чернов. Голос — тот же, ровный, без эмоций. Но — что-то изменилось. Не в голосе — в паузах. — Я напишу: «В ходе проверки нарушений, требующих принятия мер реагирования, не выявлено.» Это — моё заключение. По бухгалтерии, по складу, по подсобным хозяйствам.

Я ждал. «Но».

— Но — цемент. Оформите. Задним числом, передним числом — не моё дело. Но — оформите. Чтобы в следующий раз — а следующий раз будет, Дорохов, сигналы такого рода не бывают одноразовыми — чтобы в следующий раз у вас всё было чисто. Не «почти чисто» — чисто.

— Оформлю. Обещаю.

— Обещание — это слово. Мне нужен документ. Накладная, акт приёмки, подпись поставщика. В течение месяца.

— Будет.

Чернов кивнул. Встал. Закрыл папку — ту самую, с которой пришёл три дня назад. Папку, которая могла стать приговором — а стала — что? Оправданием? Нет, слишком громко. Передышкой? Ближе.

— Дорохов, — сказал он, уже у машины. — Один вопрос. Не для протокола.

— Слушаю.

— Сигнал пришёл из обкома. Не из района — из обкома. Это — не ваш сосед написал по пьянке. Это — серьёзные люди. Будьте аккуратнее.

Он знал. Конечно, знал — инспектор ОБХСС всегда знает, откуда «сигнал». И — сказал мне. Не по протоколу — по-человечески. Маленький жест, который стоил дорого: капитан Чернов, тридцать пять лет, педантичный, с папкой — выбрал сторону. Не мою — справедливости. Но — в данном случае это было одно и то же.

— Спасибо, капитан. За проверку — и за совет.

Он кивнул. Сел в «Волгу». Водитель — завёл мотор. Уехали.

Я стоял и смотрел, как чёрная машина уезжала по грунтовке, подпрыгивая на колдобинах. Пыль — столбом. За пылью — деревня, поля, стройка. Мой мир, который три дня был под микроскопом — и выдержал.

Вечером я позвонил Артуру. Из правления, по обычному телефону — рискованно, но — необходимо.

— Артур. Документы на цемент. Нужны. Срочно. Накладная, акт приёмки, всё как положено. В течение двух недель.

— Дорохов, что случилось?

— ОБХСС. Проверка. Цемент — заметили.

Пауза. Короткая — секунды две. Артур соображал быстро.

— Понял. Сделаю. Через неделю — документы будут. Настоящие, с печатями, с номерами. Строительная база в Туле — оформим как поставку по договору. Задним числом — но чисто.

— Спасибо, Артур.

— Дорохов. Кто навёл?

— Хрящев. Через обком.

— Обком, — повторил Артур. Тоном, в котором армянский акцент стал чуть заметнее — признак того, что он думал серьёзно. — Обком — это не район. Обком — это уровень. Будь осторожнее, дорогой мой. В Москве — я прикрою. Но от обкома — прикрыть сложнее.